александр черников, литература, погонщики мыслей, прививка от ностальгии, проза, рассказы

Александр Черников

 

Записки из подземки
Написаны Дмитрием Валоконевым

1 марта 2016 года

Вот уже полгода как я устроился на шахту «Магнезитовая». Многим, конечно, покажется странным, что человек с высшим филологическим образованием работает в шахте. Ну, что вы хотите? В школе не так – то просто работать, а здесь и подземный стаж идёт, и коллектив чисто мужской, женского – то мне вполне на фил.факе хватило.
Тогда многие в недоумении спросят: а почему сразу в шахту не пошёл? Господа хорошие, не так – то просто в жизни определиться с выбором. Тогда я был гораздо моложе, грезил мечтами и идеями, читал запоем, но время берёт своё.
Ладно. Работаю я на участке ВШТ – 1 (что значит внутришахтный транспорт) машинистом конвейера. Зачем нужны конвейера в шахте? По ним мы качаем доломит….
Хотя давайте по порядку. Как вы поняли из названия шахты, здесь добывают магнезит: бурят скважины, заряжают их взрывчаткой, взрывают и убирают магнезит. Пустую камеру надо чем – то заложить, чтобы не упала кровля. Её закладывают доломитом, то есть рудой, которую не является основной добычей шахты, короче просто порода. Этот самый доломит привозят составы, состоящие из четырёх вагонов, на поверхности и высыпают в бункер, в который помещается семь таких составов. Бункер этот выходит к первому конвейеру, с которого доломит начинает перемещаться вниз – на второй, затем на третий и так до пятого. С пятого конвейера он попадает в восстающий, из которого МОАЗом (шахтный автосамосвал) доставляется к месту закладки. В общем – то и весь процесс работы.
Я работаю либо на втором, либо на пятом конвейере. Идти до пятого минут 20, но ничего – привык. Работа не тяжёлая, хотя когда как, только успевай махать лопатой, убирай просыпь. Сегодня откачались быстро и домой рванули пораньше. Когда работаешь с четырёх, это не редкость. Только вышли после выходного, полон сил и энергии.
« Успехов! Удач! Полного счастья. Всего!»

2 марта.

Я вчера чуть – чуть прикоснулся к теме мужского коллектива. Так вот я понял, что мне легче всего работается с мужиками старше меня, т.е. кому за 30 или уже под 40. Три месяца с начала трудоустройства я работал в таком коллективе. Мужики и интересное, и забавное рассказывают, легко с ними общаться, не соскучишься.
Но спустя три месяца меня перевели в другую смену к мастеру Серёже Василькову. Все парни ровесники – Серёжа, Игорь, Женя и я. Чувствую себя чужим. Парни любят покурить травку, потом поржать от души, а все разговоры сводятся к бытовухе – кто и где гулял, где и с кем бухал, кто потом блювал, с кем перепихнулся и всё в таком роде. Очень животрепещущая тема «танчиков» — кто кого подбил, на каких танках гонял и т.д. Ну и конечно же, сериалы – огромной популярностью пользуется «Игра престолов». Я спросил, о чём сериал, и мне стали пересказывать. Но я спросил только для поддержки разговора, а сам и не слушал. Не интересно это мне, это не в моём стиле.
Сейчас читаю «Обыкновенную историю», как всегда в восторге от Иван Александрыча. Кстати, Гончаров был таким же ленивым, как и Обломов, даже современники называли его господин де – Лень. Но, как ни странно, прототипом Обломова послужил Крылов. Он тоже часами мог лежать на диване, а над диваном косо висела картина, которая в любой момент могла упасть на хозяина. Многие друзья, в том числе Пушкин, советовали прибить картину, но Крылов так и не сделал этого и оказался прав – картина и после его смерти продолжала косо висеть. Но кому здесь это интересно… Вот поэтому приходится сидеть и благоразумно молчать, либо прикидываться, что тебе это интересно.
« О боги, боги мои, яду мне, яду!..»

3 марта.

Сегодня работал на втором конвейере, было много просыпи, поэтому приходилось постоянно махать лопатой. Приходил Серёжа, с умным видом смотрел на ролики, искал сломанные. Потом несколько минут стоял возле меня, в то время как я херачил просыпь на ленту. Он же всё – таки мастер – работник умственного труда, начальник над нашей сменой, поэтому у него есть право спать, пока мы работаем. И он ещё твой ровесник вдобавок ко всему.
Правильно сказал Фёдор Васильич, местный электрик, что мастера – первые бездельники в шахте.
«…всякая власть является насилием над людьми…»

4 марта.

Выпивать в шахте – не редкость. Многие чуть ли не каждую смену практикуют это дело. У нас даже есть человек, который продаёт пойло на любой вкус и в разных количествах. Пацаны решили литр взять сегодня и расслабиться, потому что работы было не много. Как только спустились в шахту, Серёжа достал домашнего сала, Игорь компота взял на запивон, Женя бутербродов, и, конечно, тормозки (еда, которую берут с собой) пошли в ход.
Выпили по первой, по второй, уже одна бутылка закончилась. Пацаны что – то обсуждают, я не вникаю. Упомянул в разговоре Сталина. Женя ответил, что вроде бы он знаменит тем, что выиграл войну. Я не стал ничего говорить, а привёл тот факт, что Николай Второй будучи полковником часто был на фронте, а «отец всех народов» будучи генералиссимусом ни разу не был там. Зачем я это сказал? Накипело? Может быть.
— Димон, ты как в космосе у нас.
Ага, поняли всё – таки, Женя заговорил. Мда, вода камень точит. А о чем можно с вами говорить?
— Зачем ты пришёл себя со своим высшим гуманитарным образованием?
— Значит, надо, если пришёл.
Это всё, что я помню из вчерашних разговоров. Пошли затем закладку качать. Ох, как же нелегко пьяным это делать, но справился. Играли в карты. Я по себе не азартный человек, но чтобы скоротать время принял участие. Но хоть как – то развеялся. Лет десять карты в руках не держал.
Боюсь, как бы в следующий раз до мордобоя не дошло, с Серёжей схватиться можем, а тут ещё Женя масло в огонь подлил.
Хватит на сегодня мемуаров, а то целый час этот текст пишу. Слава Богу, сегодня выходной! Катя с утра чаем отпаивала и сладенького купила. Дай Бог тебе здоровья, родная, помер бы без тебя!
«Не то что встать, — ему казалось, что он не может открыть глаз, потому что, если он только это сделает, сверкнет молния и голову его тут же разнесет на куски. В этой голове гудел тяжелый колокол, между глазными яблоками и закрытыми веками проплывали коричневые пятна с огненно-зеленым ободком, и в довершение всего тошнило, причем казалось, что тошнота эта связана со звуками какого-то назойливого патефона…….
….Добрый день, симпатичнейший Степан Богданович!…»

6 марта.

Вышли в ночь. Ночные смены не люблю, толком не выспишься, потом полдня ещё спать и вечером опять на работу. Благодаря моей наблюдательности, интересные мысли приходят.
Серёжа в качестве тормозка принёс лапшу «биг ланч», а Женя опять бутерброды. Оба женатые люди, и это ведь не в первый раз такая кормежка. Неужели дома нет домашней пищи? На хрена жена – то? Или тупо для совокупления и продолжения рода? Жениться из – за секса, всё равно, что покупать корову из – за литра молока. Ха-ха-ха.
Самое интересное, что когда работаем с четырёх или в ночь, они сразу начинают есть, спустившись в шахту. А что мешало поесть перед работой? Я, например, беру тормозок только с утра, потому что утром ничего не ем, а остальные смены вообще не беру, т.к. ем перед работой и после. А ночью вообще есть не хочется.
Но беру, конечно, не бутерброды с бич – пакетами, а два контейнера – с салатом и с картошкой или с чем – нибудь мясным. Поесть вкусно – то я люблю! Ладно, Бог им судья!
«Арчибальд Арчибальдович шепнул мне сегодня, что будут порционные судачки а натюрель. Виртуозная штука!»

7 марта.

Ничего интересного на работе не было. Качать пошли поздно, поэтому я вздремнуть успел на лавке.
Завтра Международный женский день. Обещали с каждого мужика списать по сто рублей бабам на подарок. Да, не удивляйтесь. Бабы тоже работают на шахте в каждой смене. На 23 февраля в том году ходили по участкам и дарили кулёк конфет сменам, а в этом году подарили пачку чая и коробку круасан.
Всем им уже под сорок или за сорок, хотя есть одна молодая Света. Я её никогда не видел без телефона, в котором она, можно сказать, живёт. Что она там делает – непостижимо моему уму? Она даже по коридору ходит, уткнув в него лицо. Конечно, она не одна такая – это болезнь всего поколения. Эх, лучше бы ты, Света, сидела с книгой.
В этом году ей исполнилось 24 года. Я поздравил и уточнил возраст.
— Восемнадцать, — услышал я.
Да, Света, по мозгам тебе и есть восемнадцать.
«Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее — иль пусто, иль темно…»
Вы чертовски актуальны, Михал Юрьич!

8 марта.

Наступил Международный женский день. Подарил любимой букет роз со стихотворением в придачу, собственным, конечно. Только ты, Катюшка, меня понимаешь и с тобой можно поговорить на любые темы. И вы, мои дорогие друзья – Серёга Моранцов и Дэви. С вами есть о чём поговорить.
Сегодня на работу не иду, взял отгул. Посвящаю этот день и эту ночь тебе, любовь моя.
«Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!» А я бы ещё и в рожу плюнул.

26 марта.

Через неделю приезжает наш друг Александр Булгерников. Мы сами его позвали, соскучились очень, хотя он был полгода назад: приезжал на свой тридцатник. В начале апреля у нас на шахте вентиляторные дни – это дни, когда останавливают вентилятор и чистят его, а при выключенном вентиляторе в шахту нельзя. Целую неделю отдыхать буду, за полтора года впервые вентиляторные такие длинные. И у Катюшки тогда выходные будут, вот и решили Саню позвать.
«Уж я всегда говорил, что нет проку в том, кто старых друзей забывает!..»

2 апреля.

Саня приехал к 10 часам. Мы немного задержались, встретились на Алом Поле. Как всегда взяли пивка и закусончика. Мы уже сменили третье место жительства, к счастью, не далеко от Алого.
С Саней мы познакомились во время учёбы в универе. Он тогда пошёл на пятый курс, в то время как я только на первый. Жили в одной комнате в общаге, с нами жил ещё Дэви, которого я упоминал выше. К Сане у меня первое время было отношение как к наставнику – он все эти филфаковские и общажные темы рассказывал, про людей говорил, кто кем является, а я после присматривался. Про преподов, что делать в общаге, куда ходи куда не ходи, а то снег в башка попадет. Кто какой препод, как к их предметам лучше готовится и всё в таком роде.
А вообще он интересный человек, умный собеседник. В беседе с ним я получил настоящую отдушину.
Вспоминали наших нобелиантов, особенно Солженицына. На мой взгляд, Солженицын — обычный графоман, публицист. У него даже «Архипелаг ГУЛАГ» начинается с газетной статьи. Только на силе темы выходил. Художественность у него слабовата. К тому же полуграмотный. Саня защищал его, говорил о высоте художественности Александра Исаевича. Ну что же, чужое мнение тоже надо уважать. Хотя на мой взгляд у Шаламова круче, художественней, местами уходит в философию экзистенциалистов и Хайдеггера.
Я ещё вспомнил курьёзный случай из жизни Солженицына. Солженицын написал письмо Набокову после получения нобелевки, в которой говорил, мол, да вы хороший писатель и премия должна была достаться вам, не расстраивайтесь. Подтекст был по сути издевательский — вот вы там такой весь типа умный, лекции ведете, эстет утонченный, а премия мне.
Набоков не стал ничего отвечать и только потом в разговоре с каким-то журналистом обронил: «Солженицын? Недавно он прислал мне письмо. Столько ошибок». Ха-ха.
Катюшка ничего не говорила, а только смеялась и тайком сняла нас на видео. Ну и смешные мы там получились. Вот так мы и любим рассуждать, спорить и смеяться под алкоголь.
«Что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих».

3 апреля.

Проснулись поздно, потому что допоздна сидели. Саня быстренько сбегал за опохмелом, т.к. я был в состоянии нестояния. Придя в себя, вспомнили Марка Твена. Рассказывали истории из его жизни.
Однажды Марк Твен получил письмо, в котором содержалось одно слово – «свинья». На это писатель заявил в газете: «Обычно я получаю письма без подписи, но вчера я получил подпись без письма».
Марк Твен написал разгромную статью на господина N и закончил ее словами «Гражданин N не заслуживает даже плевка в лицо». Гражданин обиделся и попросил через газету, в которой это было написано, чтобы Твен напечатал опровержение. Марк Твен как порядочный, законопослушный человек напечатал: «Гражданин N заслуживает плевок в лицо».
И, безусловно, эта. На одной из вечеринок Марк Твен сделал комплимент одной даме по поводу того, что она молодо выглядит. «Простите, я не могу ответить вам тем же» — съязвила дама. «А вы сделайте как я — соврите» — не растерялся Марк Твен.
Как же он шикарен! Саня сравнил его с Чеховым. Согласен, большего юмора в русской классике не найти.
Саня вообще последнее время стал переходить от литературы к истории. Стал говорить о правлении Николая Второго, какого пика достигла Империя в его правление перед Первой Мировой, и какой он был замечательный правитель. В промышленности, в сельском хозяйстве мы были первыми, а численность населения увеличилась на 60 миллионов.
Я со своей стороны заметил, что в России уважали царей сильных и скорых на расправу. Ивана Грозного, например, Петра уважали за его отрезание бород, и безапелляционность в вопросах, а мягких царей вроде Николая Второго недолюбливали. Вот первый Николай, Палкин который, тот был для них царюга, а Второй – так себе. Если бы он их в узде держал, не было бы никакой революции.
Вообще, тяжелая рука для народа – это просто какое – то странное навязчивое желание толпы в России. У нас с испокон веков уважалась сила, а не умение управлять. Сами же крестьяне били своих жен и детей и ничего в этом плохого не видели.
Вот взять того же товарища Сталина.
Кстати, я считаю, что распад СССР начался со Сталина – это просто из математики. Учение о системах. Как говорится, угасание системы начинается в период ее пика. Пик – конечно же правление Сталина, когда доллар стоил 50 копеек. Да и идея коммунизма в его правление сильно извратилась — стала уже не такая как при Ленине, с его вечным страхом деклассированных элементов, и страха перед врагами повсюду. Страх — признак скорой смерти, и Сталин его чувствовал так как был главой этой системы.
«Никогда и ничего не просите, никогда и ничего, особенно у тех, кто сильнее Вас, сами все предложат и сами все дадут».

4 апреля.

Вот Саня и уехал. Но, оказывается, он приезжал не с пустыми руками, а привёз свои записки, повествующие о студенческой жизни на нашем факультете. Вот это сюрприз! Название уже заинтриговывает – «Студент с хвостом». Конечно, стиль у Сани не ахти, но читали с Катей вместе взахлёб. Самое приятное, что он оставил свои записки нам.
«…поздравляю вас с находкою…
— И я могу делать с ними всё, что хочу?
— Хоть в газетах печатайте».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
Глава первая. Неизвестный незнакомец.

Дело было после полудня жаркого майского дня. Две студентки после пар в университете решили прогуляться по скверу Алое Поле. Сначала они пошли к мостику, похожему на арку, чтобы пофотографироваться. Это было самое красивое место на Алом Поле, куда постоянно приезжала какая-нибудь свадьба с той же целью, с какой и были сейчас там эти две студентки. Вдоволь нафотографировавшись и нагулявшись, они присели на одну из лавочек, которыми было обильно усеяно Алое Поле. Решив полюбоваться собой ещё раз, они принялись просматривать все фотографии. По возрасту это были ровесницы. Первую из них звали Наташа Кондрюкова, была высокого роста с вытянутым лицом и тёмно – русыми волосами чуть пониже плеч. Вторая, которую звали Маша Окурочкина, представляла противоположность первой по внешнему виду, ибо была небольшого роста, на целую голову ниже своей подружки, с круглым, немного припухленьким лицом и светло – русыми длинными волосами. Наташа говорила спокойно, медленным невысоким голосом, в то время как Маша говорила всегда эмоционально, быстро, и голос у неё был визгливым.
— Какие мы красивые! – восхищалась она фотографиями, — особенно вот на этой! Обязательно выложи их в контакт. Хотя эту не выкладывай, у меня здесь глупое лицо.
— У тебя нормальное, а вот на этой у меня и рожа, её точно не буду выкладывать.
— А вот здесь у меня глаз косит, — продолжала Маша, — её тоже не надо.
Наташа молча улыбалась и продолжала листать фото. В этот день на Алом было не очень людно, что очень удивило Наташу, потому что в этом сквере постоянно находилось много молодёжи. Пока Маша рассматривала фотографию, она даже огляделась, и ей показалось это обстоятельство очень странным, даже захотелось быстрее уйти с Алого Поля, но взяв себя в руки, не подала вида. Маша в это время смотрела на фотографию, где она стояла под мостиком, и вдруг ей показалось, что из – за мостика выглянул парень и дерзко улыбаясь, глядел прямо на неё. Маша вскрикнула, а Наташа, увлёкшись изучением Алого Поля на предмет присутствия людей, резко повернулась к ней.
— Какая жара сегодня, вообще с ума сойти! – Маша потрогала лоб. – Представляешь, у меня чуть удар не случился, пошли лучше в тенёк.
Многие скамейки стояли прямо под открытым солнцем, не защищённые никаким растением. Девушки прошли несколько метров и уселись под тенью, недалеко от органного зала. В это время на Алом появился молодой человек, который был одет в тёмно – синий классический костюм и двигался по направлению туда, где сидели девушки. Было редкостью видеть молодого человека в такое время в классическом костюме, поэтому девушки не отрываясь, смотрели в его сторону. Молодой человек, по – видимому, это почувствовал и остановился возле их скамейки.
— Извините меня, пожалуйста, господа дамы! Жара замучила, разрешите мне присесть рядом с вами?
Девушки переглянулись.
— Пожалуйста, – ответила Наташа и придвинулась к Маше. Маша же не отрываясь смотрела на него. Молодой человек сел рядом с Наташей, переводя дух. Затем достал платок из грудного кармана своего пиджака и принялся вытирать пот со лба. Девушки молчали, Наташа опустила глаза вниз, а Маша разглядывала незнакомца. Это был мужчина двадцати трёх лет, худой телосложением, с зачёсанными на левый пробор русыми волосами, на ногах у него были чёрные туфли, а под пиджаком светлая рубашка.
— Извините мою навязчивость, вы местные? – продолжал задавать вопросы незнакомец.
— Я местная, – ответила Маша, — А Наташа нет.
— Вы, наверное, приехали в гости к своей подруге? – обратился незнакомец к Наташе.
— Нет, – засмеялась Наташа, — я учусь в этом городе, а живу в общежитии.
— Студентка, значит! Я так полагаю, вы тоже студентка? – обратился незнакомец к Маше.
— Да, мы учимся на одном факультете.
— И на каком же? Какой курс?
— Четвёртый курс филологического факультета, — с гордостью ответила Наташа.
— И как ваши успехи в учёбе?
— Сессии сдаём на отлично.
— Тянем на красный диплом, — с большей гордостью ответила Маша.
Незнакомец помолчал.
— То есть вы изучаете русский язык и литературу?
— Да, именно эти предметы мы изучаем.
— Вы себя считаете красивой? – спросил незнакомец Наташу.
— Конечно, — улыбнувшись ответила она.
— По вашему лицу я бы сказал, что вы скорее умная. В русском языке трудные разделы и очень много правил! – продолжал он, — позвольте вас спросить, для чего же вы изучаете русский язык?
Повисла долгая пауза. Лица девушек приняли глупое выражение, вопрос поставил их в тупик.
— Нууу! – наконец сказала Маша. — Ведь нужно хорошо знать родной язык!
— Нужно быть грамотным человеком! – подхватила Наташа.
— Хорошо. Но на филологических факультетах учатся далеко не все люди, тем более некоторые бросают учёбу. Значит, все они безграмотные?
Опять повисла пауза.
— Всех этих людей учат в школах родному языку. И учат учителя – филологи, – сказала Наташа, очевидно, поумнее своей подружки.
— Согласен, — улыбнулся молодой человек. – Но зачем вообще человеку знать родной язык? Учить все эти разделы и кучу правил, добрая половина которых, возможно, и не пригодится ему в жизни?
Этот вопрос окончательно поставил в тупик собеседниц. Незнакомец не стал ждать ответа.
— Ах, девушки, вопросы родного языка – одни из сложных вопросов в мире. Русский язык развивался веками, и многие учёные отдали жизнь его развитию. Он претерпевал множество изменений, потому что всегда стремиться к упрощению сложностей. Благодаря этим учёным на сегодняшний день русский язык выглядит намного проще, даже чем в первой половине прошлого века. Сейчас он имеет чёткую структуру каждого раздела: от простого звука до сложных предложений. Если не учить человеку родной язык и не передавать все эти знания из поколения в поколение, язык просто умрет, и будет выглядеть на уровне языка древнего мира, и все эти достижения просто пойдут прахом. Короче говоря, если не учить родной язык, он станет мёртвым.
На протяжении всей речи Наташа сидела с опущенной головой, а Маша с открытым ртом. Незнакомец снова помолчал.
— Так и с людьми может быть такое, — продолжал он, — только соберётся девушка выложить фото в контакт, пустяковое казалось бы дело, но и этого совершить не может, потому что не известно по какой причине ударится головой.
— Мы больше любим литературу, — ответила Маша.
— Ну, хорошо, — усмехнулся он. — И какие же писатели или поэты вам нравятся?
— Мне очень нравится Тургенев, — сказала Маша, — он так хорошо описывает девушек.
— И в чём же прелесть тургеневских девушек? – незнакомец посмотрел на Машу любопытным взглядом.
— Они молодые, красивые, всегда играют на фортепиано, очень любящие.
— Главное в тургеневских девушках, что они самоотверженные и готовы идти со своим любимым мужчиной до конца ради большого дела, и стоят намного выше своих возлюбленных, — сказал незнакомец.
Наташа засмеялась.
— Правильно, а герои Тургенева мелки и ничтожны.
— Вот именно! Ведь говорил я ему тогда в Спасском: «Ваши герои, сударь, уже ушли в Лету. Современность требует иных героев».
Обе девушки громко захохотали, хотя лицо незнакомца оставалось серьезным.
— И он внял вашему совету? – смеясь, спросила Наташа.
— Да, он написал после этого два романа, и герои были уже совсем другими.
— И давно вы с ним говорили? – продолжая смеяться, спросила Наташа.
— Совсем недавно, каких – то сто пятьдесят лет прошло всего лишь.
Девушки опять засмеялись.
— Позвольте узнать ваше имя? – спросила Маша.
— Велиар! – ответил незнакомец.
— Очень интересное имя, – сказала Наташа.
— Вы местный? – продолжала расспросы Маша.
— Нет, я только что прибыл в Челябинск.
— Один? Или с родителями?
— Нет, я один. Мой отец не захотел приезжать. Как – то раз он навестил Москву восемьдесят лет назад и даже помог определить судьбы двух человек.
— Интересно, расскажите, — сказала Маша.
— Не стоит, вы сами потом это узнаете. А широкая публика это узнала только спустя почти двадцать пять лет, но придёт и ваш черёд. Да ладно, пустяки.
— А мама ваша где?
— Не знаю. Как – то не стало её, куда-то пропала, но оставила отцу боль в колене на память.
— А у вас есть девушка? Я вижу, что вы не женаты. – Маша посмотрела на руку незнакомца.
— На данный момент нет. А до этого было целых три. Первая чего – то стеснялась, боялась меня. Со второй мы переписывались полгода, когда в моей жизни была ещё первая, но она не знала о нашей переписке. С третьей я вообще забыл обо всём. Но погуливала, притворяясь самой невинностью.
— Не переживайте вы так, Велиар! – сочувственно сказала Маша, — ещё найдёте свою любовь.
— А что мне переживать из – за какой – то рыжей твари, которых легион на земле.
— Но ведь не все такие! – обиженно сказала Маша.
— Тем более что она потом в аварию попала. До сих пор ходит со шрамом на шее.
— Ужас! – воскликнула Маша, — вы так спокойно об этом говорите.
— Ну и что? Я сам же её не тронул. Я же не стал бить об её голову посуду. Я же не схватил её за волосы и не бил лицом об батарею. Я же, например, не убил её после этого с пристрастием. Я же не расчленил её на четырнадцать, то есть на пятнадцать частей. Я же не бросил её с десятого этажа и не крикнул вдогонку «сука!», а после этого не закопал тело в парке.
— Какой вы жестокий, — воскликнула Маша.
— Я вовсе не жестокий. Жестоко – это когда трамваем голову отрезает. Ну, или на крайний случай, когда девушка бегает по улице голой и орёт, потому что вдруг осталась без одежды. Вот это действительно жестоко.
— Можно подумать, что парни все хорошие. Тем более что есть хорошие девушки, — сказала Наташа.
— Конечно, есть. Даже знаю стихотворение про такую.
— Было бы интересно послушать, правда, Наташ? — сказала Маша.
Наташа только кивнула головой.
— Тогда слушайте, — сказал Велиар и начал.

Кто сказал, что нет любви,
Настоящей, человечной?
Не смотря на трудности,
Остаётся она вечной.

Душа задавлена идеей,
Личность втоптана толпою,
Петли кинули на шею,
Не выбраться из них герою.

Ведь в государстве сатанинском
Соц.реализм проник везде.
Среди бездарных атеистов
Нет места Мастеру нигде.

Лишь одна любовь героя
Способна к жизни возвратить,
Он обретёт приют покоя,
Талант свой сможет сохранить.

Уйдут они, пройдя по свету,
В свой вечный дом земной мечты,
Где нет зимы и вечно лето,
Где рай для раненой души.

— Это вы сочинили? – спросила Маша.
— Да, я, — ответил Велиар.
— Мне очень понравилось, — сказала Маша, — а тебе, Наташ?
— Мне тоже очень, — ответила та, не поднимая глаз.
— Ваша концовка мне что – то напоминает из символизма, — сказала Маша.
— Вы знакомы с символизмом?
— Конечно, мы его уже прошли. В том семестре у нас даже было мероприятие по поэзии Серебряного Века, которое вела Татьяна Валерьевна Самосадова.
— Очень интересно, — сказал Велиар, — и откуда же пошёл символизм?
— Конечно же, с Блока, — ответила Маша.
Велиар очень сильно рассмеялся.
— Ну, это уж положительно интересно! Сущность тургеневских девушек вы не знаете, символизм у вас начался с Блока, осталось сказать, что Пастернак – это Нестор-летописец. Так, значит, так – таки с Блока? – спросил он.
— Да успокойтесь вы, — сказала Наташа, — символизм пошёл с Брюсова.
— Это уже куда получше будет. Я это стихотворение написал пьяным, — сказал Велиар.
— Ничего себе. Я даже не знала, что в таком виде можно писать стихи, — удивилась Маша.
— Хорошо хоть не под морфием, — ответил Велиар, — я его писал в окружении хмельных красавиц под звуки гитары, аккордеона и фортепиано.
— А вы говорили, что один без девушки, — сказала Маша.
«Я явно произвожу на него хорошее впечатление» — подумала она.
— А почему вас интересует моя личная жизнь, Мария Олеговна?
Маша чуть со скамейки не упала.
— А откуда вы знаете моё имя, отчество?
— Помилуйте, Мария, кто же вас не знает! – с этими словами он достал из внутреннего кармана свёрнутую в трубочку газету «Молодой учитель» и показал девушке.
В газете была большая статья про Народный Студенческий Театр с фотографиями актёров и интервью с ними. В этом Театре играли обе собеседницы незнакомца.
— Да, мы актрисы. Это наш Студенческий Театр. Мы сегодня вечером туда пойдём не репетицию, — сказала Наташа.
— Замечательно! – отреагировал незнакомец, — будете играть там до самого выпуска?
— Конечно, — ответила Маша, улыбаясь.
— А после в школу? – посмотрел на неё Велиар.
— Я точно пойду в школу работать, — ответила та.
— А вы? – спросил он Наташу.
— Наверно, — пожав плечами, ответила Наташа.
— Понятно всё с вами, — зевнул Велиар.
— Если вы будете жить в нашем общежитии, то где тогда ваши вещи? – Маша только сейчас увидела, что незнакомец был без сумок.
— У меня их с собой нет, — улыбнулся Велиар.
— Их, наверное, отец повёз, — решила блеснуть интеллектом Наташа.
— Я же сказал, что один. Кстати, на днях мой отец опять посетил Москву с той же целью, что и восемьдесят пять лет назад.
— С какой целью? – опять поинтересовалась Маша.
— Таким же жарким летним днём… — начал Велиар.

Глава вторая. Восемьдесят пять лет спустя.

Жарким летним днем, после прогулки с собакой, Максим пришел домой, наспех пообедав, как обычно включил комп и начал лазить по интернету, на столе лежал планшет. В нем он параллельно читал новостную ленту. Слушал музыку, параллельно болтал по мобильному телефону. Вдруг на всех устройствах пропал интернет…
— Блин, — сказал Макс, — чертов провайдер, и нафига я ему деньги каждый месяц плачу?
И пошел пить кофе. Вдруг на телефон пришло сообщение от номера 666: «Привет, Максим. Вы выиграли билет на наше представление. Сеанс состоится сегодня в 14:00 в театре Варьете. Покажите эту смску нам, и вы попадете на него. Или распечатайте билет, который находится на Вашей почте».
Сказать, что Максим испугался ни сказать, ни чего, он даже не знал, где этот чертов театр находится. Потому что за свои 23 года не был ни в театре, ни в опере, смотрел сериалы по компьютеру. А еще этот странный номер. И откуда они знают, как его зовут, и его адрес е – мейла? Подошел к компу в надежде прогуглить, где этот театр, и вдруг появился интернет. Быстро пробив в гугле названия театра, он прочитал адрес. Вбил его в навигатор и начал собираться,
— А да! — подумал он, когда надел шорты, — в чем ходят в этот чертов театр? Быстро прогуглив информацию одел-таки черный костюм, так как на вечер передали грозу, выключив комп и забрав планшет с телефоном. Сев в машину, по дороге долго матюкался с другом по телефону, как его отвлекли от компа, что он не поиграл в очередную игру Танчиков, и пришлось первый раз в жизни ехать в Театр. Как ни странно пробок в городе не было (обычно в это время проехать по Москве нельзя). По приезде он увидел толпу людей, которые, так же как и он пришли с планшетами и телефонами. Громко ругаясь, кто это их оторвал от дел насущных, они заходили в театр. Думая, что в театре будет Wi-Fi и они будут сидеть «Вконтакте» и постить фото. Занимали свои места, которые им распечатали при входе.
За день до этих событий в самый крутой отель Москвы прибыло 7 человек и сразу пошли на ресепшен. Администратор посмотрела на них сомнительно. Гости были, действительно, необычного вида: иностранец в сером костюме и чёрном берете, гражданин в клетчатой жилетке со штанами и треснувшем пенсне, рыжий тип с бельмом на глазу и торчащим изо рта клыком, толстый мужик, молодая особа со шрамом на шее. Были также бородатый мужчина с женщиной, держа друг друга за руки.
— Добрый день ваши документы, — спросила она.
-А без документов можно? – спросил иностранного вида человек.
— Нет, нельзя, а Вы кто?
Иностранец с акцентом назвал всех.
-Как! Вы шутите? – изумилась администратор.
-Какие там шутки! – ответил толстый мужик и превратился в кота, громко мяукнув, опять превратился в человека.
— Но это же давно было, я читала про Вас, – сказала администратор.
— Да прошло 85 лет и вот мы снова решили посетить Вашу столицу.
— Круто, неужели выступать будете?
-Будем, будем, как же не будем, — ответил клетчатый и протянул билет.
— Спасибо, заполняйте анкеты на поселения, — протянула им ручку и анкеты.
— Душенька моя, — сказал клетчатый, — а вы поглядите, они уже заполнены.
— Ой, точно, как Вы все успеваете, — и дала им карточку от номера, — оплачивать сейчас будите?
— А вы в кассу посмотрите? – сказал толстяк.
В кассе девушка обнаружила хрустящую валюту.
Подходя в свои номера, мужчина с женщиной говорили:
-Да изменилась Москва, не то, что в том подвальчике.
-Да – да, и подвальчика там уже нет, — ответил всезнающий клетчатый.
-А что там?
— МММ! Вот на представлении всё и узнаете.
Пройдя в апартаменты, герои ахнули. Да по сравнению с 50 квартирой тут хоть футбол играй, а не то, что Балы устраивай: красивая мебель, плазменные телевизоры, дорогая посуда, красивые диваны.
— Да, изменилась Москва, изменилась, очень изменилась, — говорил иностранец, лежа на диване, — меня один вопрос интересует — изменились ли эти горожане внутренне? За 85 лет? Как Вы думаете?
Отдохнув после дороги, гости поехала в театр. Прибыв туда, их встретили очень любезно, и провели за сцену.
Первым номером выступали акробаты, показывая свое представление. Наш герой Максим, решил, как обычно проверить есть ли в театре Wi-Fi. Каково же было его удивления, когда его смартфон не то что, не увидел Wi-Fi, а вся сеть от оператора была недоступна. Тихо матюкаясь, Максим начал смотреть представление. Вторым номером пришли клоуны. Матерясь уже шепотом, он думал, кто из его «друзей» решил прикольнуться и пригласить на этот цирк. Потом подумал, а не лучше бы сегодня ночью завалится в ночной клуб в Арбатском переулке, где пиво рекой течет и девок много. Конечно, после этого цирка он непременно направится туда.
И вот после антракта на сцену вышел иностранный артист и остальные гости, только вместо толстяка был чёрный кот. Тут же на сцене появилось кресло.
Все замолчали. Пауза была очень длинной, никто не узнал, что это за артисты. Публика начала свистеть и улюлюкать, некоторые ржали над молчаливой семеркой.
— Давайте для начала покажите свои фокусы, — сказал иностранец клетчатому и коту.
Те в свою очередь начали показывать свои фокусы с картами, а артист смотрел на Московскую публику. После выступлениям он спросил у зала, знает кто – нибудь, кто сейчас на сцене?
— А мы – то представится забыли, мессир, — сказал клетчатый.
— Да, точно, — и артист так же, как и перед администратором, назвал всех по порядку, сам представился професором.
В зале была гробовая тишина.
— Что ни кто не узнал нас? – спросил кот, превратившись опять в толстяка.
Только два человека подняли руку. Мессир встал со своего кресла, и обратился к ним.
— Ну, Вы – то, Полина Федоровна, и Вы, Игорь Стравинский, узнали. Но мне интересно другое. Неужели из всей молодежи никто не читал классику?
В зале стояла тишина
— Фагот, — обратился профессор к клетчатому, — позови на сцену Максима Ивановича.
Клетчатый ткнул пальцем в Максима и поманил его.
— А откуда Вы меня знаете? – опешил тот, — И вообще кто вы такие? Шайка клоунов.
-Ой, тебя бы нам не знать, — ответил клетчатый, — иди сюда быстро!
Максим выбежал на сцену.
— Здравствуй, Максим Иванович, — сказал иностранец.
— Здоровее видали, — ответил Макс, — какого черта Вам от меня надо?
— Задать тебе пару вопросов, — сказал рыжий гнусавым голосом.
-Ну и???
-Неужели ты не читал роман «Мастер и Маргарита»?
— Мне что делать не фиг читать всякую ересь? – усмехнулся Максим.
— Лучше бы мы остались в своём подвальчике, — вздохнул бородатый мужчина, который вместе со своей подругой стояли на сцене.
— Одну минуточку, — обратился к нему клетчатый, — сейчас Максим сам скажет, что находится на месте вашего подвальчика.
— Да откуда я знаю, что находится на месте этого сарая, — закричал Максим.
— Сарая говоришь, — сказал толстяк, тут же превратился кота и громко вцепился в лицо Максима.
— Ой, отпустите ребенка! – сказала подруга мужчины.
— Ребенка? – гнусавил рыжий и дал Максу подзатыльник, — на месте вашего подвальчика эта мразь, построила ночной клуб, где каждую пятницу у них пиво, наркотики и голые бабы…. Вот чем они там занимаются.
— Какой ужас! – закричала женщина и вцепилась Максиму в лицо, как кошка.
— Чтобы нам с ним сделать? Ась? – спросил клетчатый.
— Оторвать ему… кое – что, — предложил кот.
— Приступай, — прогнусавил рыжий.
Дико мяукнув, кот провёл в области паха Максим лапой, Максим закричал фальцетом. Публика тоже закричала.
— Нечего так орать, — сказал клетчатый и подошел к Максу, — ты еще будешь вести развратную жизнь? Будешь с ночи напролет сидеть в инете, и смотреть порно? Будешь торчать в Ночном Клубе на Арбате?
— Нееееет. Мама, прости меня, — орал Максим
— Верните обратно, — приказал иностранец.
И как не в чем небывало Максим сидел уже в зале, и тихо скулил.
— Антракт, — объявил кот.
— Но расходиться не стоит, — сказал профессор, — вам будут представлены два героя из зала – Полину Федоровну и Игоря Стравинского.
— Ну что, прошу вас высказаться, прежде чем мы перейдем ко второй части нашей программы. Что изменилось в Москве за 85 лет? – спросил мессир.
— Город стал красивее, но народ стал невоспитанным и невежественным, думая только о своих страстях и своём благополучии, — сказал бородатый мужчина.
Подключилась его любимая.
— Мне бы хотелось узнать, а остались ли прежние, те, которые чтят родных, читают книги?
— Есть, есть, дорогая Марго, — ответил клетчатый.
— Согласен, — ответил рыжий.
— Скоро узнаем, — поддержал кот.
— Да, народ изменился, но не изменилось их отношение к деньгам. Любят деньги, как и прежде. Только перешли на электронные деньги, карточки теперь у них, — сказал артист.
— Какие такие карточки? – спросил мужчина.
— А вот такие, — показал кредитку клетчатый.
— Ааааа! Верните мою кредитку, — закричал Макс
— Тише, тебе сказали, — в разговор вмешался рыжий, — вернем, не плачь. Скажи, зачем тебе столько денег?
— Игры покупать, на интернет тратить.
— Книги себе купи, и не цацки, — усмехнулся рыжий.
— Сегодня все получат по книге, — объявил артист.
— Да, — крикнул клетчатый и вернул Максиму пластик.
— А теперь я прошу на сцену Полину Федоровну, и Игоря Стравинского, — опять сказал артист.
На сцену вышли двое ребят.
— Здравствуйте, — поздоровались они.
— Добрый вечер. Расскажите, как Вы нас узнали? – спросил клетчатый.
— Мы читали про вас книгу, мы любим ее очень, и наши родители имели честь знать о вас. У них лечились те, кто пострадал в тот раз, в ваш первый приход в Москву, — сказал Игорь.
— Да, правильно, — ответил профессор, — а как Вы нашли друг друга? Насколько я знаю, у вас завтра свадьба?
— Мы познакомились два года назад на форуме Булгакова, — ответила Полина.
-Но я вижу, что вас, что то тревожит, — поинтересовался кот.
— Да, тревожит. Та клиника, где работали наши родители, теперь разрушена.
— Да я знаю, — сказал профессор, — на ее месте сейчас находится торгово – развлекательный комплекс с аквапарком.
— Что, на месте клиники сейчас Аквапарк? – ужаснулась Полина.
— К сожалению, да, — ответил мессир.
— Я так чую, что скоро и на кладбищах танцевать будут в этих торгово – развлекательных центрах, — сказал кот.
— Да — да это точно, — подхватил клетчатый.
— Да это ужасно, — подытожил профессор.
Полина с Игорем грустные пошли обратно в зал, а на сцене, к удивлению публики, никого не оказалось.

Глава третья. Лучше в школу!

— Да, никого там не оказалось, — закончил Велиар.
— Интересно вы рассказываете, — похвалила Маша.
— А почему же вы не со своим отцом поехали? – спросила Наташа.
— А зачем ему туда ехать, если он итак всё знает? – встряла Маша.
— Мне по нраву ваш город, — ответил Велиар.
Наташа стала по – тихоньку раздражаться. Она хотела спросить что – нибудь такое, чтобы эта дура не встревала больше.
— Спрашивайте, не стесняйтесь! – посмотрел на неё Велиар.
— А где вы остановились здесь? – спросила Наташа.
— Пока нигде.
— А где будете жить?
— В вашем общежитии, – ответил незнакомец и подмигнул обеим.
— Ух, ты! Так вы поступать приехали?
— Я – то? Да, пожалуй, поступать.
— И куда же?
— На ваш факультет.
— Так вот вы почему спрашивали про русский и литературу, – догадалась Маша, — и ещё наша газета. А я всё думаю, что это за неизвестный незнакомец с нами разговаривает?
Тут терпение Наташи окончательно лопнуло.
— Маша! Словосочетание «неизвестный незнакомец» — это тавтология, — она повернулась к Маше.
— Я знаю! – обозлилась Маша и цыкнула, — Не надо меня поправлять.
— Я не виновата, что ты такая!
— Какая такая?
— Безграмотная.
— Безграмотная? Я лучше тебя знаю русский язык, Наташа.
— Да что ты? Ладно, не расстраивайся. Тупость – не порок.
— Спасибо, Наташа! Сейчас пойду и утоплюсь в Миассе.
— Да, так будет лучше.
— Дура! – совсем тихо произнесла Маша и опустила голову.
— Извините нас, пожа…, — повернулась к незнакомцу Наташа, но никого рядом с ней не оказалось.
Девушки растеряно стали озираться, но вокруг не было ни одного человека. Таинственный незнакомец исчез.

Глава четвёртая. Удар, как и было сказано.

Народный Студенческий Театр, в котором играли девушки, располагался в студенческом общежитии на первом этаже. Ему было более десяти лет. В этом театре играли студенты разных факультетов, и даже студенты других университетов. В Театре было два режиссёра. Елена Эммануиловна Штифтер, которая основала этот театр, была весёлой, но иногда строгой женщиной. Часто шутила с актёрами.
— Если вы можете рассказывать часами о том, чего не читали, значит, вы достигли вершин профессионализма, — говорила она во время отдыха между репетициями, потому что некоторые актёры писали у неё курсовые и дипломные работы и любили консультироваться прямо в Театре.
Другой режиссёр, Лёша Малорослый, работал в ТЮЗе, а здесь по совместительству, старался быть с актёрами более серьёзным, навязывал им свою актёрскую игру.
— Вы должны не играть и не стараться, а жить на сцене! – часто повторял он эту фразу своим актёрам.
Елена Эммануиловна, что – то объясняя своим актёрам, всегда после этого резко кивала головой и говорила «ага!», как бы дожидаясь хороших результатов от своих слов.
Она была незамужней женщиной, хотя ей на вид было уже много лет, поэтому на своих актёров она смотрела как на маленьких детей. Лёша же был женат в свои двадцать восемь и имел двоих детей.
Елена Эммануиловна была поклонницей зарубежного модерна и авангарда и даже защитила по нему докторскую диссертацию, поэтому свой главный спектакль она поставила по произведению одного из авторов этого периода. Лёша же любил русский постмодерн и черпал оттуда сюжеты для своих спектаклей и, конечно, для своего главного спектакля. Свой главный спектакль Елена Эммануиловна ставила два раза в месяц, Лёша реже. Лёшин спектакль был моложе, шёл только год, и в нём участвовало только два актёра. Спектакль был очень эмоциональным: ненависть, жалость и любовь. На его премьере присутствовало очень много народа. После премьеры Елена решила сходить на этот спектакль. На следующий день после спектакля она собрала всех своих актёров и рассказывала свои впечатления.
— Эстетика у них – полное дерьмо! – говорила она своим актёрам.
— Согласись, что лучше, чем спектакли Штифтер, – говорил Лёша как – то светооператору, — у неё всё хи – хи да ха – ха.
Светооператор соглашался с ним, потому что действительно ему нравился спектакль Лёши, а спектакль Елены до чёрта ему надоел. В ТЮЗе Лёша участвовал в спектакле «Бременские музыканты», в котором играл петуха. Было странно, что он смог стать режиссёром такого спектакля.
Студент фил.фака Варлеев, игравший в этом спектакле, весьма прославился после премьеры, а впоследствии и вообще взлетел (правда, только в своём воображении) и считал себя лучшим в театре. Тогда он уже стал играть в спектаклях Елены Эммануиловны, хотя с самого начала ходил на тренинги к ней, а один раз даже заменил одного актёра в её главном спектакле.
На тренинги и репетиции студенты – актёры ходили каждую неделю. Были в театре и свои традиции: два раза в учебном году устраивали капустник. Первый – на Новый Год, второй – на День Рождения Елены Эммануиловны. Никто не знал, сколько ей на самом деле лет, это был такой маленький сикретик в театре. Капустник представлял собой небольшую сценку или сценки, пародировавшие спектакли Елены, а впоследствии и Лёши. Режиссёром этих сценок был Игорь, однофамилец президента России, работавший в Театре в качестве звукооператора. После сценок накрывали стол и ели пироги, которые приготовила Елена Эммануиловна. Недавно в Театре появилась ещё одна традиция: на листочках писали имена всех актёров, а затем, перемешав их, каждый вытягивал себе листок и попавшемуся человеку дарил подарок на Новый Год.
Здесь играли актёры разных курсов фил. фака. Кроме Маши и Наташи, которые учились на четвёртом курсе, здесь были их однокурсницы Светлана Черехова, Ира Свирина, Стращеева, студентки третьего курса Неявкина, Лиза Заморозюк, Ахренеева, также Варлеев, студент второго курса и Серёжа Воронов, учащийся первого курса. Были также студенты Виктор, который учился на физическом факультете, Арсений, учащийся другого университета и Аня Сренина, игравшая с Варлеевым в Лёшином спектакле и учившаяся на математическом. Был здесь и актёр Андрюша с внешностью человека нетрадиционной ориентации. Из всех актёров это был самый худший. После каждого спектакля был разбор полётов, где Елена обсуждала игру каждого актёра. Об Андрюше она говорила мало хорошего, разбор его роли она делала пошагово, разбирая каждую сцену.
— Что я могу тебе ещё сказать? Работать, работать и работать! – говорила она ему в конце.
Маша обижалась на замечания в её адрес, всегда сердилась и ни с кем не разговаривала. Один раз Елена Эммануиловна даже извинялась перед ней, хотя прекрасно понимала, что Маша сама не права. Ей просто не хотелось обижать ребёнка. Филологам немного помогала игра в театре в плане учёбы, но если только они были в хороших отношениях с Еленой Эммануиловной. А то Варлеев играл ещё, и в Лёшиных спектаклях и было ему нелегко учиться.
Сегодня все собрались, чтобы прорепетировать спектакль – сказку «Алиса в стране чудес». Этот спектакль игрался ещё в девяностых годах старым составом, теперь же Елена Эммануиловна восстанавливала его. Часам к шести все собрались. Пришли Маша и Наташа, находившиеся ещё под впечатлением от встречи на Алом Поле. Хотя Наташа и не участвовала в этом спектакле, то всё равно приходила посмотреть, потому что в общежитии было ей скучно. Она вообще болела театром, старалась жить запахом кулис, блеском софитов, ходила на все спектакли Лёши Малорослого, на премьере его спектакля демонстративно подошла к Варлееву со Срениной и обняла их. Варлеев как всегда шутил с девочками и подкалывал других. Ему был не приятен этот спектакль «Алиса в стране чудес», хотя он принимал в нём горячее участие.
— Сегодня я играл самый бесивший меня спектакль в своей жизни! – рассказывал он своим друзьям после каждой «Алисы».
Актёры в нём танцевали и зажигали под треки, сделанные специально для «Алисы». И все смеялись и веселились. Костюмы актёров были яркие и красочные, большинство из них были сделаны под масти игральных карт. Алису играла Ира, Светлана её сестру, Арсений был Чеширским котом, Виктор Шляпником, Стращеева синей гусеницей и соней, Явкина поварихой, Маша зайцем. Когда они отыгрывали свои роли, то становились простыми игральными картами, в которые переодевались за кулисами. Варлеев с самого начала был картой. Самыми сложными моментами в этом спектакле были сами танцы, поэтому сегодня все собрались их ещё раз пройти. В спектакле их было штук пять, но движений было очень много. В одном месте парни брали девушек на руки и несли их по сцене, а те махали руками – Елена Эммануиловна назвала это «гусеницей». Эту сцену прорепетировали несколько раз.
Наташе, сидевшей всю репетицию рядом с Еленой Эммануиловной, тоже захотелось попробовать сыграть это место. Тем более что она питала симпатии к Варлееву после ссоры со своим парнем, который учился на физическом факультете. Поссорившись с ним, она рассказала всё Варлееву, тот в свою очередь внимательно слушал её. После этого она звонила Варлееву, писала смс и даже на его День Рождения сделала ему банановый торт и подарила в этом Театре. После другого спектакля, который был поставлен по Пушкину, она вытирала ему лицо, снимая чёрный грим. Так вот вовремя отдыха она подошла к нему, когда он сидел в гримёрке.
— Ты не устал? – спросила она.
— Да в принципе нет, — ответил он. Хотя его лицо было красным, и он вытирал лоб.
Наташа захихикала.
— А ты мог бы меня поднять, как поднимал других.
— Поднять тебя? – удивился он, — конечно, могу.
Они вышли на сцену. Варлеев взял её за талию.
— Сейчас немножко подпрыгни. Раз, два, три.
— Ох, старость – не радость, — сказала Наташа, крякнув.
Она немножко подпрыгнула, он быстро перехватил её за бёдра и резким движением поднял над собой. Послышался громкий треск и крик Наташи. Варлеев в растерянности опустил её, она держалась руками за голову. Он посмотрел вверх, над ним, слегка раскачиваясь, висел софит. Наташа сидела молча на полу.
— Ой, извини, пожалуйста! Тебе плохо?
— Пустяки, — тихо ответила Наташа.
Качаясь, она встала, лицо было бледным.
— Присядь, — Варлеев посадил её на зрительское место, — как ты себя чувствуешь?
— Нормально, — ответила она тем же голосом.
— Я сейчас принесу…
— Не надо ничего, — ответила она, — я пойду к себе и полежу.
— Я провожу тебя.
— У тебя студенческий с собой?
— Нет.
— Значит, тебя не пропустят. Как же мне плохо, в глазах потемнело, — она всеми силами стала изображать мучения на лице.
Она встала и пошла к выходу, качаясь и держась за зрительские места, оглядываясь на Варлеева. Тот подскочил к ней и стал поддерживать.
— Спасибо большое, — она улыбнулась ему, — жалко, что тебя не пропустят.
— Пропустят, — уверенно ответил тот, — тебе же плохо.
— Ага, очень плохо, — слабым голосом ответила Наташа, — даже идти не могу.
Она села на зрительское место и начала тереть себе виски.
— Ещё лестницы впереди, наверное, не дойду до комнаты, — тихо сказала она.
— Я донесу тебя, — Варлеев взял её на руки и пошёл к вахте.
— Так, молодой человек, здесь у нас не загс, — строго сказала вахтёрша, глядя на такую картину.
— Человеку плохо, а вы шутите, — громко сказал Варлеев.
Наташа закинула назад голову и держалась за лоб.
— Проходите, — ухмыльнувшись, ответила вахтёрша. Варлеев пошёл наверх со своей поклажей. Было нелегко идти на шестой этаж с такой ношей, но Варлеев и виду не подавал, что устал, да и ещё ободрял Наташу своими шутками. Между третьим и четвёртым этажами им попалась Галя Страшнакова.
— Куда это вы собрались? – спросила она обоих.
— Не куда, а откуда! – ответил Варлеев.
— Небось, нагулялись, вот и ноги болят! – засмеялась она в ответ.
— Мы не гуляем, а только играем вместе, — подала голос Наташа, опасаясь ненужных слухов.
Тут Страшнакова заметила мучительный взгляд Наташи и тревожное лицо Варлеева.
— Мне надо будет тоже ногу специально подвернуть, — догадалась она, — пусть меня мой тоже таскает на руках, а то всё с ним пешком да пешком.
Варлеев уже не слушал её, а продолжал тащить Наташу на шестой этаж.

5 апреля.

Посмеялись, конечно! Приятно было окунуться в прошлое. Всех вспомнили, особенно Штифтер. Помню, на одном из капустников Кондрюковой вообще не досталось подарка. Ходила на все репетиции спектаклей, в которых не участвовала. Зачем она это делала? Хотела показать, что она опытная актриса и вправе командовать молодыми дарованиями? Зря. Всё равно в стороне оставалась.
Ну и конечно, Булгаков у Сани на первом месте. Раньше, когда он жил в соседнем городе и чаще навещал нас, то любил что – нибудь интересное про него рассказывать. Например, в главе «Явление героя» «Мастера и Маргариты» впервые появляется Мастер, следовательно, логически он и есть этот самый герой. Но… В этой главе читатель впервые узнаёт опять же из уст Мастера, что Воланд – это Сатана. Да и в название фигурирует «явление», а не «появление». Тут можно провести параллель с картиной Иванова «Явление Христа народу», так что может героем главы является вовсе не Мастер, а Воланд. Но есть ещё один подтекст – Иванушка Бездомный после разговора с Мастером клянётся больше никогда не писать стихов и отрекается от своего прошлого, становится учеником Мастера. Быть может, он и есть этот самый герой. Загадок полон этот роман. Ладно, Катюшка ждёт меня, продолжим чтение. Интересно, что там дальше.
«Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»

Глава пятая. Дело было на фил.факе.

Надо сказать, что филологический факультет, на котором учились собеседницы Велиара, был одним из старейших в университете и, пожалуй, одним из лучших в России. Он располагался на третьем этаже университета. В целом педагогический коллектив был сильным и давал отличные знания. Самое главное, что и требовали от студентов на экзаменах таких же знаний. Жизнь на фил. факе всегда била ключом, а многих студентов этим ключом по голове, потому что они не оправдывали ожидания преподавателей в области знаний по русскому и литературе. Вообще, начиная с курса, на котором учились Маша и Наташа, с каждым годом курсы шли хуже и хуже. Зато в творческих возможностях студенты были первыми, в этом отказа не было, все проявляли инициативу и подтягивали других. Этим компенсировалась тупость студенток. За свои семьдесят пять лет фил. фак сменил множество деканов. На данный момент уже четырнадцать лет им руководила декан Чередосова, очень умная и строгая женщина. Вела она синтаксис на старших курсах. Неизвестно, почему она всегда улыбалась всем без причины и когда задавала вопросы на семинарах, то сразу начинала кивать головой, будто бы ответили правильно, хотя никто не отвечал. Она была вершиной пирамиды, в основании которой были студенты, затем шли преподаватели, доценты и профессора, затем заведующие кафедр и заместитель декана. Заведующей кафедрой литературы была доктор филологических наук Лариса Ивановна Дневникова, а кафедры русского – Людмила Петровна Добряшева. Это были очень добрые и отзывчивые женщины, помогающие студентам. Заместителем Чередосовой была Людмила Анатольевна Ваконько, которая занималась студентами заочного отделения и тоже вела синтаксис у очников, они чередовались каждый год курсами. Чередосова говорила медленно, размеренно, походка была у неё неторопливая. Людмила Ваконько была наоборот активной, по фил. факу чуть ли не бегала, говорила быстро.
Молодых людей на фил. факе было мало, причём во все времена. Вообще надо было иметь ангельское терпение и стальные нервы, чтобы выжить в женском коллективе. Каждый день волей – неволей слушать разного рода впечатления о финтифлюшках, украшениях, макияжах, косметиках, платьях, о положительной стороне женского пола и отрицательной мужского. Слушать, как хвалят одну из них, потому что она надела другое платье или перекрасилась. Причём восхищались этим почти все, но далеко не все искренне это делали. Хотя был один – Даниил Старпидов, которому очень нравился женский коллектив, потому что у него с девочками были общие интересы. Более того он любил ходить в солярий, в мае и июне ходил в короткой маечке, обожал смотреться в зеркало.
Среди преподавателей было тоже очень мало мужчин. На кафедре литературы было двое. Один из них Игорь Ярославович Наваголов, преподаватель устного народного творчества и древнерусской литературы. Он когда – то тоже закончил филологический другого университета и думал, что станет известным журналистом, а вместо этого опять работа в женском коллективе. Его жена Елена была тоже филологом, более того заведующей кафедрой литературы того университета, который когда – то закончил её муж. Она была доктором филологических наук, в то время как её муж был только доцентом. Слушая ответы студенток на семинарах, он любил их комментировать.
— Скажите, — говорил он, — есть ли жизнь на Марсе? Так вот знайте, что жизни на Марсе нет, потому что они все вот здесь сейчас сидят, — он указывал руками на всех студенток.
— Девочки, — говорил он уже на другом семинаре, — вам же всем в ПТУ надо, а вы что выбрали – ГПУ, вернее ЧГПУ. Ведь сейчас «Слово о полку Игореве» включено в гос. экзамены, и там вы будете меня позорить.
Всё это он говорил на Машином и Наташином курсах. Следующему курсу он говорил другое.
— Девочки, скажите, от какого слова произошло слово «мужик»? От слова «мудрость», а «баба» – от того, что всё время БА – БА – БА – БА – БА днём и ночью!
Или ещё бывало.
— Девочки, плохо, что я не курю, а то я бы прижигал вам в некоторых местах, чтобы вы отвечали.
Вообще было весело на его семинарах, но только парням. Но оценки на экзамене он ставил справедливо. Второй был Демид Борисович Дьячук. Это был ещё молодой преподаватель, который недавно закончил факультет и был аспирантом. У него была девушка Наталья, которая тоже закончила факультет годом позже и была аспиранткой, но только на кафедре философии.
На следующий день после всех событий группа 402 была очень удивлена, почему их староста не пришла. Маша, учившаяся с Наташей в одной группе, только с восхищением рассказывала о весьма красивом и приятном молодом человеке, с которым она познакомилась вчера на Алом Поле, но которого, к сожалению, не сфотографировала. Про Наташу узнали от Светланы Череховой, старосты 401 группы, которая жила в общежитии в одной комнате с ней и была её подругой. Некоторые посочувствовали, некоторые усмехнулись, а некоторые вообще не услышали. Светлана была на должности старосты с первого курса, потому что была очень ответственной. За четыре года даже не вставало вопроса о замене старосты. Светланина группа была одна из сильных на фил. факе, хотя и была у них одна особенность. В течение каждого семестра все активно работали, читали, изучали, отвечали на семинарах, получали хорошие оценки на экзаменах, но когда наступал следующий семестр, это всё забывалось, и студентки представляли собой чистые листы. Возможно, это особенность женского мозга. В этой группе была традиция, как и в Театре: перед каждым Новым Годом Светлана писала на бумажках имена и фамилии всех учащихся своей группы, затем клали их на парту написанным к низу, и все брали по одной бумажке. Кто кого вытягивал, тот дарил тому подарок. Помимо этого группа собиралась вместе: на первом курсе ходили на пикник, на втором и четвёртом – отмечали Новый Год прямо на фил. факе, на третьем – собирались в кафе, отмечали экватор (так называли середину учёбы).
На фил. факе имелся читальный зал с библиотекой, прозванный студентами читалкой. Это была аудитория № 352. Там находился минимум обязательной литературы для студентов. Открывался он в восемь часов утра. Первой всегда приходила Наталья Петровна, работавшая в библиотеке. В это утро она зашла туда полить цветы. Буквально сразу после этого туда зашла преподаватель зарубежной литературы Изольда Роландовна Лысова, работавшая на пару с Еленой Эммануиловной по этому предмету. В читалке она увидела незнакомого молодого человека в светлой рубашке и зачёсанными на левый пробор волосами, на спинке стула висел тёмно – синий пиджак. Он читал книгу. Она очень удивилась, тем более не видела, чтобы туда кто – то заходил. Незнакомец сразу поднял голову и улыбнулся ей. Изольда Роландовна видела его впервые.
— Простите, молодой человек, вы студент нашего факультета? – спросила она.
— Ба, Изольда Роландовна! Изольда Роландовна! – воскликнул он. Тут же подбежал к ней, схватил её руку и начал жать и трясти.
Та совсем опешила.
— Простите, вы учитесь на нашем факультете? – повторила она вопрос.
— Эх, Изольда Роландовна! Какая в принципе разница, учусь ли я на вашем факультете или на каком – нибудь другом. Изольда Роландовна, всё здесь условно. Сегодня я могу быть студентом вашего факультета, а завтра уже и не вашего или наоборот.
Речь незнакомца повергла Изольду Роландовну в ступор.
— А может закусим с вами? А, Изольда Роландовна, без церемоний!
— Какие закуски! У меня сегодня мероприятие!
— По Средневековью и Возрождению?
— Да, а вы откуда знаете?
— Пустяки, Изольда Роландовна! Я как раз читал про этот период, — он указал на книгу.
Она помолчала.
— Если вам нравится эта литература, то можете присутствовать на нашем мероприятии. Сегодня после третьей пары.
— Ну, хорошо, я подумаю. А вы ещё что – нибудь преподаёте в курсе зарубежной литературы? – с любопытством спросил Велиар.
— Весь третий курс я учу литературе 19 века. Вы что – то читали из этой литературы?
— Вы знаете, мне больше нравится русская литература 19 века, я много повестей, рассказов и романов прочёл.
— В зарубежной литературе тоже немало интересного. Тем более настоящий филолог просто обязан прочитать роман «Красное и чёрное». К сожалению, многие студенты путают название с «Красным и белым», значит, эта тема им важнее, чем Стендаль.
— На их месте мне бы тоже была интересна эта тема. Спасибо за рекомендацию.
С этими словами он сел на место и принялся читать дальше. Изольда Роландовна была ещё молодым преподавателем фил. фака, недавно защитила кандидатскую диссертацию. Период Средневековья и Возрождения она взяла у Елены Эммануиловны три года назад. Говорила быстро, и было такое ощущение, что она хотела сразу всё высказать и отвязаться от собеседника. Этим она раздражала незнакомца. Изольда Роландовна спросила что – то в библиотеке и ушла. Незнакомец тоже оставил ей неприятное впечатление о себе, поэтому она без настроения пришла на кафедру. Там уже сидела зав. кафедрой Лариса Ивановна Дневникова, готовясь к первой паре. На экзамене она помимо вопросов ещё гоняла студентов на знание содержание текстов, тем самым выясняя полную готовность к экзамену.
— Лариса Ивановна, скажите, пожалуйста, у вас много текстов читают студенты за семестр?
— Чтобы прочитать весь список произведений и ещё не в сокращённом виде, надо быть героем. Но большинство старается читать по максимуму, но есть и такие, кто прочитал полностью весь список.
— Повезло вам с такими героями, — с этими словами Изольда Роландовна вышла.
Через некоторое время после её ухода из читалки туда зашла студентка с первого курса с таким лицом, будто была потеряна в пространстве. Это была Инесса Коревская. Она кое – как училась на фил. факе.
— Простите, пожалуйста! – обратился к ней незнакомец, — вы учитесь у Изольды Роландовны?
— Да, — ответила студентка в растерянности.
— А вы, наверное, учились у Елены Эммануиловны? – продолжал незнакомец.
— Ну, да, — ответила студентка.
— И она вела у вас период античности?
— Да, — в полной растерянности ответила студентка.
— Тогда скажите мне, кто лучше ведёт предмет зарубежной литературы? – спросил незнакомец, — мне важно знать.
Студентка помолчала.
— Елена Эммануиловна строже и требует хороших знаний по предмету. Я замучилась сдавать ей собеседование по текстам, а потом ещё зачёт.
— Понятно, а Изольда Роландовна как?
— Она помешана на всяких таблицах и тестах, но я сегодня участвую в нашем мероприятии после третьей пары, поэтому она мне должна всё простить. Она требует творческий подход к изучению материала.
— Ладно, удачи вам, — сказал незнакомец и, выходя из читалки, щёлкнул двумя пальцами.
Он решил пройтись по фил. факу. В коридоре он увидел Елену Эммануиловну, которая разговаривала с Неявкиной, Ахренеевой и Лизой Заморозюк. Вообще такую картину можно было часто увидеть на фил. факе во время перемены. Елена разговаривала со своими студентами – актёрами по поводу пройденных спектаклей, по поводу их ролей, плюсов и минусов или просто шутили. Шутить она любила и на парах, отвлекаясь на другие темы.
— У женщин всегда две проблемы: нечего одеть и некуда повесить, — говорила она.
У Ахренеевой волосы были собраны в большую шишку на самой макушке головы, поэтому её называли ананасом, а некоторые ещё хуже. У Неявкиной же волосы были короткие и всегда распущены, и она носила очки. Год назад в неё влюбился один молодой человек с фил. фака, пригласил её на свой День Рождения, угостил тортом, который он купил специально для неё, потом позвал её гулять. Она сначала не хотела идти и чего – то боялась, потом всё – таки согласилась. А когда он целовал её, то она делала такое лицо, как будто делала одолжение. А когда он проводил её после своего Дня Рождения на трамвай и старался продлить свой поцелуй в щеку, то она медленно оттолкнула его. После этого она считала своим долгом здороваться с ним на фил. факе, выказывая, по её мнению, внимание к нему. В феврале у неё было День Рождения. Этот молодой человек решил сделать ей подарок, купил цветы, открытку и небольшой сувенир ввиде ангела. Он пришёл к аудитории, в которой шёл у неё урок, и написал смс. Подождав полчаса, он ушёл, а потом выяснилось, что она не слышала сигнала и провела своё День Рождения в кругу подруг и друзей. Через три дня он всё – таки поздравил её, но цветы за эти дни завяли. После этого она просто считала своим долгом здороваться с ним и непременно произносить его имя, в то время как с другими людьми она здоровалась без имени. Один раз посчастливилось ему танцевать с ней, но только в «пионерской позе», то есть, держа за талию без каких – нибудь обниманий. По сей день так у неё никого нет. В то же время Ахренеевой нравился Слава Носс, который учился вместе с Варлеевым, человек с каменным лицом, выражающее полное непонимание окружающей действительности, словно угрюмый идиот, и тяжёлым басом. В спектакле по Пушкину согласно сценарию он приставал к ней, видимо, поэтому ей и нравился. Тогда их часто можно было увидеть в коридорах фил. фака вместе. Ахренеева что – то постоянно ему рассказывала и тыкала его в локоть. Славе было без разницы и на Театр, и на учёбу, потому что он редко появлялся и там и там. Может быть, ему нравилась Ахренеева, потому что долго её терпеть было невозможно. На семинарах она была выскочкой, потому что хотела показать, какая она умная. Лиза Заморозюк вообще мало проявляла эмоций в жизни, казалось, что она даже моргает медленно, хотя сыграть могла любые эмоции и играла на удивление хорошо. На семинарах всегда молчала.
После третьей пары состоялось мероприятие, о котором говорила Изольда Роландовна. Все были в костюмах, разыгрывали сценки, пели. После этого мероприятия она вышла из З27 аудитории, где оно проходило. Студенты фотографировались рядом с ней, чтобы запечатлеть на память это событие. После долгих слов и благодарностей она пошла домой. Лестницу только что помыли, а Изольда Роландовна ходила быстро, поэтому поскользнулась и упала. Кое – как она доковыляла до маршрутки и уехала. Ей пришлось взять больничный, поэтому её заменила Елена Эммануиловна.

Глава шестая. Поединок между философом и Велиаром.

На фил. фак приходило несколько преподавателей с других кафедр, чтобы обучать студентов внепрофильным дисциплинам – педагогике, психологии, философии и другим. Больше всего студентки боялись философа Логондонского, потому что по философии был экзамен. Это был самый трудный предмет. Логондонский был очень строгий, некоторые из – за него не получали красные дипломы, а у некоторых ударников были тройки. Он мог поставить автомат в конце года тем студентам, которые отвечают на каждом семинаре и очень хорошо.
— Помните, что такое оксюморон? – спрашивал он на первой лекции, — Совмещение несовместимого: живой труп, мёртвые души, автомат по философии.
Все материалы к семинарам были на диске, и студенты к каждому семинару делали распечатки. На лекциях он давал мало, поэтому к экзамену студенты должны были сами находить материал. Оценивал Логондонский строго, по своей системе. Были у него свои любимчики. На курсе Наташи и Светланы – это была Ира Свирина, которая нравилась ему не только своими ответами, но и внешне.
— Я всегда смотрю на прекрасную душу женщины, а не на внешность, — говорил он на лекции, — Ну, будут у неё длинные ноги, ничего особенного.
Краснодипломников он спрашивал на каждом семинаре. Любил смешить девочек, рассказывать анекдоты, разные истории. Приводя тезисы и доказательства, он любил иллюстрировать их на студентах, чтобы было лучше понятно.
— К примеру, Александр хочет мне доказать, что все девушки на свете идеальные. В своё доказательство он привёл миллион таких женщин, но если я приведу в пример хотя бы одну тварь, то все его труды пропадут даром, — так он приводил пример после того как сказал, что если среди миллионов каких – либо частиц найдётся хоть одна другая, то гипотеза учёного о том, что все частицы в данной сфере одинаковы, опровергается.
В Светланиной группе он всем краснодипломницам поставил автомат пятёркой, правда, одну с четвёркой. В этот день он задержался в аудитории и к нему зашёл молодой человек.
— Здравствуйте! Философию ведёте? — спросил он.
— Да, а что вы хотели? – ответил тот хрипловатым голосом.
— Дело в том, что мне всегда была интересна философия. Но я не знал к кому обратиться и вот нашёл вас.
— И что же вас интересует?
— В основном вопросы существования. Что они из себя представляют?
— Вы имеете ввиду онтологию. Она изучает вопросы бытия.
— Только не надо мне говорить про Канта, — сказал с отвращением Велиар.
— Кант относится к разделу теории познания.
— Очень хорошо. Факт осознания себя равносилен доказательству существования.
Философ задумался.
— Вообще – то вы правы.
Велиар засмеялся.
— Ещё бы я не был прав. Один человек как – то доказывал моему отцу, что его не существует.
— Всякое бывает, — равнодушно ответил философ.
— Да, отца чуть с ума не свёл. Просто этот молодой человек, встав на позиции субъективного идеализма, признавал, что реальность не может существовать вне сознания, а затем утверждал объективность его существования, доказывая тем, что его нет, — протороторил Велиар.
Философ сморщил лицо, закрыв глаза, и стал быстро махать головой влево и вправо, как будто пытался стряхнуть с себя капли воды.
— Вы как – то сложно и быстро рассуждаете.
— Ну а что я с этим поделаю, вот так вот рассуждаю. Порассуждайте теперь вы.
— Каждая вещь с трансцендентальной точки зрения непознаваема. Она существует только в нашем сознании.
— Но ведь мы все вещи видим одинаково, хотя у каждого человека своё видение мира и своя логика. Как – то странно вы рассуждаете. Скажите лучше, как человек познаёт предметы.
Философ помолчал.
— Познание предметов есть двух видов – эмпирическое и рационалистическое. Эмпирическое познание – это когда мы познаём предметы с помощью своих органов. Мы можем его потрогать, понюхать, попробовать на язык, посмотреть на него, послушать, если он издаёт звуки. В итоге этот предмет будет обладать для нас набором признаков – цветом, материалом, запахом, вкусом, звуком. В рационалистическом познании работает уже наш мозг, то есть для чего этот предмет существует.
— Интересно, — с хитрой физиономией сказал Велиар.
— Отсюда два вида мышления – абстрактное и рациональное, которые существенно друг от друга отличаются. Абстрактное отражает общие признаки и не имеет волевой активности, в то время как рациональное отражает единичные признаки и имеет волевую активность.
— Очень хорошо, просто замечательно, — воскликнул Велиар, — теперь я понимаю многое.
— Вот видите.
— Это ваша подмысль. Представление, конечно, оспособляет её, интеллект подчёркивает субъективный идеализм. Представляется логичным, что объект деятельности фиксирует субъективный смысл жизни, отрицая очевидное.
Философ стоял с раскрытым ртом.
— Вы опять выражаетесь…
— Однако я вижу, что вы не до конца понимаете свой предмет. Разве можно так делать?!
Логондонский слегка замялся.
— Мне философия не нравится, больше по нраву естественные науки. Но всё – таки хочу просить, чтобы это осталось между нами.
— Конечно, конечно. Но за Жукова я, само собой, разумеется, поручиться не могу.
— А вы разве знаете Жукова? – удивился Логондонский.
— Да, как – то видел его вместе с вами, но одного беглого взгляда на его лицо достаточно, чтобы понять, что он бабник и извращенец.
— Совершенно верно, совершенно верно, — твердил Логондонский, уверяя себя, что незнакомец не знает его мнения
— Итак, мы остановились на вашей подмысли. Частное категорически трансформирует закон внешнего мира, — продолжал Велиар. — Освобождение в рамках всевышних воззрений амбивалентно, информация осмысляет объективный структурализм.
Философ почувствовал, что у него начинают идти мозги набекрень.
— Что вы имеете ввиду? – спросил он заикаясь.
— Реальность не существует вне сознания и, следовательно, нелепо объективность её существования, — незнакомец вдруг опять обратился к философии.
Философ взялся за голову.
— «Искусство должно подчинять себе реальность» — утверждал один мыслитель 19 века, — продолжал Велиар.
— Что – то в голове у меня шумит. Надо домой идти и отдохнуть, — слабо ответил Логондонский.
— Я хотел вам рассказать про шизофрению.
— Не надо. Я устал, пойду домой.
— Хорошо, сами про неё узнаете от профессора, господин Логондонский.
Это окончательно доконало философа, и он чуть ли не выбежал из аудитории.
Часа в три ночи он проснулся от большого шума в голове, сел на кровать и начал что – то вполголоса говорить, смотря в пол. От этого проснулась его жена.
— Серёжа, что с тобой? – спросила она испуганно.
Но философ продолжал смотреть в пол и бормотать какие – то нелепые фразы. Вдруг он встал и начал ходить по комнате взад – вперёд.
— Да что с тобой, объясни, — громче сказала жена.
Он сделал страшное лицо и посмотрел на неё.
— Надо мне срочно сходить в университет, взять в библиотеке философский словарь, — сказал он ей.
С этими словами он надел халат и пошёл в коридор.
— Какой университет? Какая библиотека? Три часа ночи на дворе, Серёжа, — кричала ему вдогонку жена.
Но он ничего не слышал вокруг себя и шёл к университету, не чувствуя ни ветра, ни дождя, только изредка запахивая халат. Кант, теория познания, субъективный идеализм – всё смешалось в голове Логондонского. Он шёл по тёмным улицам, постоянно бормоча себе под нос. Вдруг дорогу ему преградила тёмная фигура. Логондонский хотел обойти её, но фигура схватила его за руку.
— Извините, я очень тороплюсь, — быстро ответил Логондонский.
— Вы и вправду считаете, что искусство должно отражать действительность? – спросила фигура.
Логондонский всматривался в его лицо и с ужасом узнал в нём философа Гегеля.
— Вы считаете, что искусство ниже действительности? – продолжал Гегель.
— Ничего я такого не считал, это всё он меня спутал, — плаксивым голосом ответил Логондонский.
— Смотри у меня! – погрозил пальцем Гегель, — искусство всегда выше действительности и не должно отражать всю эту гадость, что вы тут творите.
Логондонский упал на колени.
— Помилуйте меня! – взмолился он.
— Я тебе первосвященник что ли? Ты не усвоил ничего из моего учения, — громко сказал Гегель, закутавшись в чёрный плащ, и ушёл в подворотню. Логондонский стоял на коленях и рыдал. Затем он встал и пошёл дальше. На улице Энгельса его остановили гопники.
— Папаша, куда идёшь? – спросили они.
— Добрые люди, я иду в университет, — ответил тот.
— В университет, не в университет, а часики свои отдай, — сказал главный из них.
— Добрые люди, закон внешнего мира индуктивно оспособляет смысл жизни. Освобождение амбивалентно, порождает, обеспечивает естественный класс эквивалентности. Отношение к современности, следовательно, контролирует структурализм условно. В ряду с этим поливалентность осмысляет личный мир, исходя из принятого мнения. Такие мысли, добрые люди, приходят мне в голову, когда я читаю всего одну лекцию.
Гопники испуганно глядели друг на друга.
— На, возьми, папаша, только не трогай нас, — они отдали ему свои часы и убежали.
Утром философа обнаружили спящим возле дверей университета и сразу доставили в психиатрическую.
— Шизофрения, — сочувственно сообщил профессор плачущей жене философа.

Глава седьмая. Явление героя.

Было часов одиннадцать дня. Как обычно стояла жаркая погода. На улицах было очень людно в отличие от позавчерашнего дня на Алом Поле. Люди, ходившие по улицам, держали в руках бутылки минеральной или газированной воды. Велиар шёл по городу не торопясь, рассматривая здания, витрины, проходивших людей, особенно девушек. Он заметил одну странность – девушки в Челябинске не выделялись красотой, поэтому он сразу вспомнил Наташу с Машей. На нём уже не было пиджака, а только одна чёрная рубашка, в кармане которой лежал носовой платочек. Здания были большими, поэтому тени от них закрывали почти весь тротуар, но, даже не смотря на это, Велиару было жарко, и он тоже захотел утолить жажду. Зашёл в ближайший ларёк, рядом с которым стоял холодильник набитый холодными напитками.
— Дайте бутылку минералки, — попросил он продавца.
— Минералки нет.
— Пиво есть?
— Пиво привезут к вечеру.
— А что есть?
— Фанта, только тёплая.
— Давайте. На улице плюс тридцать, а они фанту тёплую продают, — прошипел Велиар.
Он дотронулся до бутылки, и она в раз стала холодной. Попробовав, Велиар нашёл этот напиток весьма недурным.
Рядом с университетом находилась остановка, туда он и пошёл. Сев на скамеечку, сделал три глотка и перевёл дух. Оглядевшись и увидев мало народа, он решил посидеть подольше. Тут на остановке показался молодой человек и сел на скамейку рядом с ним. Велиар покосился на него.
— Извините, пожалуйста, сигареты не будет? – спросил парень Велиара.
— Будет. Вы какие предпочитаете? – спросил Велиар.
— Можно «Winston»
Велиар достал пачку «Winston» и угостил парня.
— Спасибо большое! – ответил тот.
Велиара привлекла внешность парня. Пока тот курил, Велиар рассматривал его. Парень был возрастом около двадцати лет. На нём была одета джинсовая куртка с прикреплёнными к ней булавками и значками, изображавшими Ленина. Она была расстегнута, под ней виднелась футболка. Джинсы были разодраны в нескольких местах, на них висела цепочка. На запястья были одеты напульсники с «Гражданской обороной», на ногах были странные ботинки, высокие, чёрные с белыми носами. Велиару показалось, что они явно больше размера на два, чем нога парня. Волосы его были собраны сзади в хвостик, и на голове была кепка. Через плечо висела сумка.
— Простите, вы студент? – спросил Велиар.
— Можно итак сказать, — спокойно ответил парень.
— А где учитесь?
— Здесь, – парень кивнул в сторону университета, — на филологическом.
— Так вы филолог?
— Да.
— Благодаря филологам я теперь знаю, что словосочетание «неизвестный незнакомец» называется тавтологией, – усмехнулся Велиар, вспомнив недавнюю встречу.
— Вообще – то это называется плеоназмом, – поправил парень, — вы были на фил. факе?
— Да, приходилось.
— Что вы там потеряли? Как заходишь в университет, сразу стоит Ленин и протянутой рукой указывает направление, в котором тебе нужно идти оттуда.
— А почему вы так рано с учёбы? – продолжал Велиар.
— Я часто так или вообще не появляюсь.
— Почему же?
— Семья у меня.
Велиар удивлённо поднял брови. Немного помолчали.
— А почему вы решили завести семью будучи студентом?
— Ну, так получилось.
В это время подъехал троллейбус № 1 и парень встал.
— Погодите, погодите! Не торопитесь, расскажите, пожалуйста. Троллейбусы часто здесь ходят. Как вас зовут?
Парень присел.
— Сергей, – ответил он.
— Прошу вас расскажите о своей учёбе в университете, и как вы завели семью.
— Три года назад, — начал Сергей, — я поступил на этот факультет. Учёба шла хорошо, мне нравилось. В начале каждого года у первокурсников проходит смотр, то есть выявление талантов курса. Готовят их старшекурсники.
— А вы что показывали?
— Я участвовал в пяти номерах, кроме того, что был ведущим. Я пел и играл на гитаре, участвовал в сценке, пел в музыкальной композиции, читал монолог из Шиллера и пел финальную песню.
— Ишь ты! Какая богатая талантами личность! – улыбнулся Велиар, — а друзья там есть?
— На фил. факе мало парней. Я познакомился с Саньком, который был на курс старше меня. Мы с ним разговаривали на переменах, он рассказывал об учёбе, стебали с ним над бабами.
— Зачем же? – рассмеялся Велиар.
— Чтобы скучно не было. На фил. факе можно ужасаться глядя не только на список текстов. Тем более там некоторые бабы какие – то странные. Особенно Ахренеева, моя бывшая одногруппница. Она шла по коридору и размахивала руками, а мы ржали и говорили: «О, Ахренеева! Как всегда идёт по фил. факу и гонит».
Велиар рассмеялся.
— Она вообще не могла спокойно стоять на перемене, была какая – то неадекватная. Или вот ещё на его курсе есть одна – Стращеева. Такого кошмара я не видел никогда. Или наша новая староста, Канарейкина, это вообще был просто ужас.
Велиар опять засмеялся.
— Пили пиво с ним вместе, он выручал деньгами иногда. Хорошими были друзьями, да и сейчас хорошо общаемся. Затем ещё один поступил, погоняло Дэви у него.
— Интересное прозвище!
— Первую сессию я сдал на отлично, — продолжал парень.
— Молодец! – похвалил Велиар.
— После смотра первокурсников меня пригласили играть в Студенческий Театр. Режиссёр этого театра, Елена Эммануиловна, ведёт курс зарубежной литературы на нашем факультете. Я редко бывал на репетициях, но свою роль знал хорошо. Впоследствии за наш спектакль Театру присудили звание народного. Но главное событие в моей жизни произошло в марте следующего года. Тогда я познакомился с Ней, вернее сказать нас познакомила Её подруга, с которой я учился на одном курсе.
Он перевёл дух.
— Следующие две сессии я сдал только с одной четвёркой.
— А что вы любите читать? – вдруг спросил Велиар.
— Уважаю творчество Осипа Мандельштама, а также зарубежных авторов начала двадцатого века эпохи модернизма и авангарда. В принципе мне вообще нравится литература двадцатого века за исключением произведений соц. реализма. Соц. реализм – это отвратительная вещь.
— А из музыки что любите?
— Русский и зарубежный рок.
— А зачем эти булавки и Ленин? – Велиар указал на джинсовку.
— А это просто украшения.
— Прикольно, ну и что было дальше?
— Могли бы сами догадаться. Любовь поразила нас обоих, словно молния, или ливень, который настигает путников в дороге. Тогда Она снимала квартиру вместе с двумя девушками, и я поселился там четвёртым. Летом девушки разъехались, и с сентября мы, наконец – то, были предоставлены друг другу. Я счастлив с Ней. Через несколько месяцев она забеременела и через год после нашего знакомства родила дочку.
— Как же вы её назвали?
— Снежана.
— А вы не думали бросить её?
Сергей сделал страшное лицо.
— Я не из тех ублюдков, которые так поступают! – грозно сказал он.
— Извините, — тихо сказал Велиар.
— Мы оба взяли академический отпуск и за месяц до её рождения переехали в Еманжелинск, где она живёт с мамой.
— Вы работаете?
— Нет.
— А она?
— Тоже не работает.
— Как же вы содержите семью? – опять удивился Велиар.
— Мы оба получаем пенсию по потере кормильца.
— То есть?
— У меня нет мамы, а у неё отца. Каждый месяц нам переводят суммы. Плюс помогают живые родители.
— Ни тяжело так жить вам?
— Нет, мы очень счастливы.
— Это самое главное! А ещё у вас увлечения есть?
— Я писал стихи, опираясь на творчество Мандельштама. И даже есть свой сборник «Адреналин». Также пробовал себя и в прозе. Тоже был сборник, там меня напечатали с двумя другими авторами, один из которых был Дэви.
— Интересно было бы почитать, — улыбнулся Велиар.
— Если даже у человека есть семья, он всё равно может быть одиноким, ведь согласитесь, что в душе есть такое, что знаешь только ты сам. Один рассказ написан про это.
— Понятно. А где вы жили до знакомства с ней?
— В общежитии полгода прожил. Сейчас приходится ездить каждый день, но я редко появляюсь. Гораздо приятней с семьёй быть, а не в этот дурацкий город ехать.
— Вам не нравится Челябинск?
— Терпеть не могу, даже когда жил здесь. Не нравится глотать рыбий жир челябинских ночных фонарей. Но нравится общаться с человеком, интеллектуальный уровень которого превышает уровень «привет» и «как дела?»
Велиар улыбнулся.
— Заговорился я тут с вами, уже три троллейбуса прошло, а мне к семье надо.
— Это не страшно, — сказал Велиар и щёлкнул двумя пальцами.
Тут же из – за поворота выехал троллейбус № 1.
— До свидания. Было приятно пообщаться, — сказал Сергей.
С этими словами Сергей сел и уехал, а Велиар остался сидеть один в глубоких раздумьях.

Глава восьмая. Скучный день.

Допив фанту, Велиар побрёл на фил. фак. Он шёл уже без особого настроения, его что – то давило изнутри. Возле вахты стоял Ленин с протянутой рукой и серьёзным лицом, как бы говоря «верной дорогой идёте, товарищи». Велиар уже поставил ногу на первую ступеньку, но оглянулся и посмотрел на дверь. Постояв таким образом полминуты, он всё – таки пошёл дальше.
— Вы куда, молодой человек? – спросила его вахтёрша.
— К вам на третий этаж, — ответил Велиар.
— Ваш студенческий, пожалуйста.
— А зачем он вам?
— Вы студент нашего университета?
— А разве по мне не видно, — раздражённо ответил Велиар, указав рукой на костюм.
— Тогда ваш студенческий.
— Дорогая моя…
— Какая я вам дорогая! – резко ответила вахтёрша.
— Ну, хорошо, можете ею не быть, — Велиар равнодушно прошёл мимо.
— Да куда вы пошли, покажите студенческий, чёрт побери.
— Хотите, чтобы чёрт побрал, это можно, — Велиар щёлкнул пальцами и поднялся.
«Ну, почему вахтёрши всегда старые и ворчливые?» — думал Велиар, — «Была бы лучше молоденькая и симпатичная. Вот так зайдёшь в университет, и сразу хорошее настроение будет – тебе улыбается такая девушка при входе. Ей даже с удовольствием студенческий покажешь». Так рассуждал Велиар, поднимаясь на третий этаж университета. В читалке он увидел Неявкину, которая спрашивала четвёртый курс по содержанию «Чайки» Чехова. На третьем курсе изучали зрелые и философские произведения Чехова, в том числе и все пьесы, ведь не зря он стоял рядом с Достоевским и Толстым. Но многие знали Чехова по его юмористическим рассказам, как например, «Лошадиная фамилия», «Злоумышленник», «Хамелеон», а если бы кто – нибудь знал биографию Чехова, то отлично понимал резкий переход в творчестве. Все писатели когда – то тоже были студентами, снимали комнаты, зарабатывали себе на хлеб. Так и делал Чехов, зарабатывая маленькими рассказами и фельетонами, поэтому этот период принадлежит Антоше Чехонте, придуманному Чехову одним из преподавателей гимназии. Да и Достоевский, будучи студентом, снимал квартиру вместе с Григоровичем, как и делали некоторые современные студенты.
На первой парте сидела подружка Явкиной Миссиченко и пыталась сдать экзамен по русской литературе Ирине Васильевне Лескоздиной, который они вместе с Неявкиной не сдали вовремя. Они хотели успеть пройти практику в первую смену. Сейчас ей попался билет по «Идиоту» Достоевского, она отвечала, всё время улыбаясь.
— Хорошо, — сказала Лескоздина. — Скажите, каким образом проявляется любовь Мышкина к Настасье Филипповне?
Миссиченко замялась, начала предлагать свои варианты ответов.
— Она проявляется ввиде любви – сострадании, — наконец сказала Лескоздина, — я вижу, что знаете текст, а вот теории ноль.
Она стала листать зачётку.
— У вас стоит тройка за прошлый семестр. Вас же Лариса Ивановна предупреждала.
— Да. Но я очень люблю литературу.
— Но ведь вы же понимаете, что этого мало. Вы пытаетесь везде вылезти только на эмоциях, но нужны ещё и знания.
Лескоздина десять лет безуспешно пыталась защитить кандидатскую диссертацию. Наконец – то ей это удалось. После этого она взяла часть курса русской литературы себе и начинала по своему вести предмет. До этого она вела только выразительное чтение и факультативы и была довольно – таки скромным преподавателем. Теперь же она строила из себя очень хорошего специалиста и была строгой.
— Я итак в вашей группе уже поставила несколько пятёрок, — говорила она Миссиченко, как бы с упрёком, — ну вот что мне с тобой делать?
Миссиченко полтора года назад победила в конкурсе «Мисс ЧГПУ», Лескоздина прекрасно это знала и поставила ей четыре. Ларисе Ивановне она бы сдала с первого раза, но только с тройкой, потому что та требовала знания по теории и не обращала внимания на эмоции, на которых всегда пыталась вылезти Миссиченко. Они с Явкиной вышли из читалки. Миссиченко постоянно очень эмоционально что – то рассказывала Явкиной, а та только слушала и улыбалась. Одеваться Неявкина любила по – разному да и ещё чередовать свои наряды, но неизменным атрибутом её внешности были очки, а Миссиченко любила ходить в своей розовой кофточке. Глаза подруг были похожие – большие, но у Неявкиной более выразительные, а у Миссиченко весёлые. Неявкина была как серая мышка на фил. факе по сравнению со своей знаменитой подругой. Велиар стоял возле подоконника, держа руки в карманах, и смотрел в окно. В женском коллективе новости разлетаются со скоростью света, тем более Миссиченко дружила с Лысовой.
— Молодой человек, вы у нас новенький? – спросила она.
— Типа того, — равнодушно ответил Велиар.
— Как вас зовут?
— Велиар.
Миссиченко с Неявкиной представились. Миссиченко принялась рассказывать про что – то Велиару, но он не слушал её, ему было не интересно. Прошло минут двадцать, Миссиченко всё рассказывала.
— Слушайте, я наблюдал за вами, когда сдавали экзамен и сделал вывод, что ваше место именно в университете, только в качестве вахтёрши. Всё это, конечно, очень интересно, — сказал Велиар уставшим голосом, — а вы что скажете? – спросил он Неявкину.
— Мне тут нравится, — только сказала она и замолкла.
— Однако, — покачал головой Велиар, — вы считаете, что краткость – сестра таланта, но на любительницу Чехова вы не похожи! Я помогу вам, с Чеховым вряд ли, а с разговорчивостью, пожалуйста, — он щёлкнул пальцами и пошёл.
Миссиченко хотела ему ещё что – то рассказать, но с ужасом заметила, что не может произнести ни слова. Она только открывала рот, но ни одного звука не вырывалось оттуда, она стала немой. Зато Неявкина начала усиленно рассказывать про свои впечатления от факультета. Миссиченко замахала на неё рукой, чтобы та замолчала. Неявкина с радостью бы это сделала, но не могла остановиться, её рот сам по себе открывался.
В читальном зале стояло двое кресел, Велиар сел в одно из них, подпёр рукой щеку и задремал. Во время сессии народа было мало на факультете, поэтому кресла были свободные. Только в дни экзаменов можно было увидеть кучки групп, стоящие возле аудитории, где проходил экзамен. Велиар открыл глаза, несколько человек сидело в читалке. Лескоздина продолжала принимать должников.
— Тройка устраивает? – спрашивала она.
После утвердительного ответа ставила в зачётку. Велиар подсел к ней.
— Можно мне взять билет? – спросил он.
— Пожалуйста, — ответила Лескоздина.
Велиар взял билет. Первый вопрос был про концепцию любви в произведениях Тургенева, второй – «История одного города».
— Любовь у Тургенева всегда трагическая, не хочу о ней говорить. А вот «История одного города» нравится, особенно реализация метафоры.
— Мне очень интересно, хотелось бы об этом узнать.
— А вы разве не знаете? Ведь вы уже кандидат филологических наук.
— Молодой человек, не надо умничать, я знаю побольше вас.
— Не уверен. А вам скажу, Ирина Васильевна, что вы ещё принесёте сюрпризы фил. факу. У меня уже пальцы устали, но всё же, — он щёлкнул и вышел.
Велиар подошёл к расписанию. Возле него висело объявление, где говорилось, что сегодня в 18.00 в Народном Студенческом Театре состоится главный спектакль Лёши Малорослого. Посмотрев на него, Велиар решил сходить на этот спектакль с мыслью расслабить себя. Он медленно пошёл обратно, опустив голову и смотря себе под ноги. На фил. факе висело зеркало, перед которым любили вертеться все кому не лень. Велиар посмотрел на себя. Вид его был не самый лучший: глаза красные, волосы растрёпаны, небритость, а на лице было написано раздражение и скука. Велиар отошёл к окну. Подошёл Даниил Старпидов к зеркалу и начал прихорашиваться. Велиар посмотрел на него. На Старпидове была голубая маечка и обтягивающие джинсы. Велиару уже не хотелось ни с кем говорить. «Подумаешь. Будет одной бабой больше на фил. факе, ничего страшного не случится» — только подумал он и щёлкнул пальцами. Старпидов почувствовал, что у него выросла грудь и удлинились волосы, в остальном он почти не изменился.
— Он даже не удивился, — вполголоса сказал Велиар.
Он побрёл по коридору фил. фака, заметив, что на подоконниках стояли одноразовые стаканчики, рядом с которыми лежали простые бумажки. В некоторых стаканчиках были видны остатки недопитого кофе. Это девочки фил. фака, любители буфета, тащили оттуда всё на факультет. В аудиториях после пар можно было наблюдать похожую картину на партах. Девочки могли зайти после звонка со всем купленным добром. На большой перемене буфет был забит до отвала студентами, там даже не было места спокойно повернуться.
Махнув рукой, он зашёл в туалет и умылся, после чего достал платок и вытер лицо и руки. Когда он выходил, мимо него с криком пробежала студентка.
— Нет там никого, кофта и брюки на месте, а в кофте – никого, — кричала она на весь коридор.
Наталья Петровна по обыкновению зашла в читалку полить цветы. Эта была женщина, которая знала, где какая книга находится в библиотеке. Студентам не приходилось долго ждать, когда она ходила за книгой. Каждое утро Наталья Петровна открывала все кабинеты, которые были закреплены за кафедрой литературы. Нет такого человека, кто бы отучился на фил. факе и сказал бы плохое слово о ней.
Зайдя в читалку, Наталья Петровна очень испугалась. На месте Лескоздиной была только её кофта и брюки, они были пустыми. Одежда выглядела так, как будто была одета на человека, но из рукавов не торчали руки, а сверху не было головы.
— Наталья Петровна, — раздался голос из одежды, — не мешайте мне принимать экзамен.
Наталья Петровна выронила лейку из рук и выбежала. Велиару надоело бродить по фил. факу, и он пошёл вниз. Проходя мимо вахты, он заметил, что вахтёрши не было на месте. Рядом с вахтой стояли две студентки и что – то обсуждали. Велиар прислушался. Оказывается, вахтёрша стала кричать на всех студентов и требовать студенческий билет. Ей показывали, но она продолжала требовать, постоянно посылая всех к чёрту. В итоге вызвали скорую помощь и увезли её в психиатрическую.
— Всё – таки не зря заглянул, — опять вполголоса сказал Велиар.

Глава девятая. Театральные похождения Велиара.

Вечером Велиар зашёл в студенческое общежитие. Театр находился напротив вахты. Двери его были открыты, на них висела афиша с разными спектаклями Елены Штифтер. В Театр вела небольшая лестница, а на стенах висели фотографии со спектаклей, то есть посетители сразу погружались в театральную атмосферу. Дверь внизу лестницы была открыта, Велиар вошёл и оказался в маленьком коридорчике. Слева находилась дверь, ведущая на задний двор, прямо висело зеркало, рядом с ней стояла вешалка, справа была дверь в Театр. Рядом с этой дверью стоял железный куб, накрытый чёрной материей, на нём стояла неоткрытая банка консервы, вся измазанная краской, на полу валялись газеты и бумаги тоже в краски. Велиар уже заинтересовался, он вошёл в помещение Театра. Вся сцена была увешана толстыми слоями полиэтилена, он был прикреплён к потолку на скотч и болтался до самого пола. Он тоже был весь измазан синей и красной краской. Пол весь тоже был устлан полиэтиленом. Посередине сцены стояло три куба, на них стояло ещё два, всё это было накрыто чёрной материей. На потолке между софитами висела лампа. Только она единственная освещала сцену тусклым светом.
— Интересная эстетика, — подумал Велиар.
В зале было сорок мест, из них добрая половина была занята. В первом ряду около стены сидел Лёша Малорослый, на коленях он держал ноутбук. Велиар сел около выхода. Вдруг лампа стала быстро мигать, вызывая эмоции зрителей. Прошло минуты две, лампа опять замигала, затем медленно погасла и резко включилась. Мигание продолжалось несколько раз с перерывом в несколько минут.
— Создают внутреннее напряжение перед спектаклем, — догадался Велиар.
Времени было без трёх минут шесть. Лёша отложил бук и пошёл за кулисы. Прошло полминуты, он вышел и обратился к залу.
— Уважаемые господа, попрошу выключить мобильные телефоны. Спектакль идёт час сорок – час сорок пять. Приятного вам просмотра.
Зал зааплодировал, и лампа медленно погасла. Громко зазвучала музыка, и в темноте показался луч фонаря.
Действие спектакля происходило в Чечне во время войны. Парень, лишившись всех родных, сидит в подвале в надежде мстить за них. Сцена изображала этот подвал. Туда приходит девушка, у которой умер дед, в надежде найти в подвале еду. Парень берёт её в плен, пытается изнасиловать, несколько раз пытается убить, но каждый раз что – то мешает. Затем подвал бомбят, его засыпает, девушка сходит с ума, а у парня повреждена нога. Проведя вместе в подвале некоторое время, они влюбляются друг в друга. В конце их откапывают, но девушка не желает бросить здесь парня. В итоге они умирают вместе.
Варлеев был одет в непонятный костюм, напоминающий форму солдата, на голове была чёрная шапка, края которой были закатана выше его ушей. После сцены насилия, которая проходила в абсолютной темноте, куртка оказывалась на Срениной, а Варлеев был в белой, измазанной красной краской рубахе. До сцены бомбёжки подвала у него был автомат, которым он почти всегда тыкал в девушку. В одном месте он выключал свет и покидал сцену, уходя за кулисы, а в это время в темноте раздавались голоса мужчин, решившие проверить подвал. Эти голоса были записаны Лёшей на бук, голосом одного мужчины говорил он сам. В это время Варлеев подходил к светооператору и спрашивал, как идёт спектакль. Тот всегда отвечал «хорошо», потому что Варлеев в спектакле выкладывался по максимуму, чем на репетициях. В другой сцене, когда те же мужчины возвращаются, замечают парня и стреляют в него, Варлеев, находясь опять за кулисами, мазал себе правый висок красной краской, изображающей кровь, и обращался к светооператору, чтобы тот посмотрел, нормально ли намазан висок. В краску был добавлен ещё глицерин.
Зал долго аплодировал, Варлеев и Сренина два раза выходили на поклон. Велиар решил остаться на разборе полётов, поэтому сел в темноте на задний ряд. На разборе не было ничего интересного. Лёша сделал несколько замечаний по игре и по свету.
— Повторяю, живите на сцене, а не играйте, — сказал он свою любимую фразу.
Также на разборе осталась одна из зрительниц – Тамара, которая раньше играла в Лёшиных спектаклях и обожала его, как режиссёра. Она тоже училась на филологическом и была в академе. В прошлый раз она осталась, когда отмечали спектакль. Сегодня у неё были дела, и она решила только сказать своё мнение по спектаклю. Велиар сидел на самом заднем ряду, положив голову и руки на переднее кресло.
— Я вижу, вас уже называют все Лёшей, — говорила Тамара.
— Да кто все – то! – отозвался Лёша.
На самом деле Лёшей его называл только светооператор, Варлеев, Сренина и Андрюша – Алексей Валерьевич, но между собой тоже Лёшей. Тамара высказалась, пожелала всем приятного вечера и ушла.
Стали убирать декорации, полиэтилен скатали и убрали за кулисы, лампу положили на полку, кубы составили за сцену, материю повесили. Помогал им Андрюша, который смотрел спектакль. После чего все решили отметить спектакль прямо в Театре, как и всегда. Варлеев со светооператором сходили в магазин, купили алкоголь и закуски. Лёша со Срениной и Андрюшей в это время накрыли стол. Лёша налегал на закуску, превращая её в еду, Андрюша не ел. Варлеев говорил со Срениной, светооператор с Лёшей, Андрюша тоже по ходу разговора вставлял свои реплики, курили прямо в Театре.
— Блин, мне этот глицерин в рот попал, — смеялся Варлеев, — думал, вырвет, но сдержался.
Сренина засмеялась, Варлеев любил играть на публику.
— А почему бы не использовать настоящую кровь, — спросил он Лёшу.
— Это уже натурализм, — c видом опытного эксперта ответил Лёша, — тогда бы пришлось показывать, как ты насилуешь её. Пусть будет как есть.
И тут показался Велиар.
— Добрый вечер, господа! – сказал он.
— Вы кто такой будете? – удивлённо спросил Лёша.
— Я зритель вашего спектакля. Хочу составить вам компанию.
— Пожалуйста. Только куда вы сядете?
— Это не проблема, — Велиар дунул, и тут же перед ним появился стул. Все удивлённо смотрели на него.
— Это что такое было? – спросил Варлеев.
— Ничего особенного. Чёрная магия и всё.
— А что ещё можете показать? – спросил Андрюша. У него был тонкий голос, напоминающий женский.
— А что вам надо? Чтобы деньги с потолка сыпались, Андрюш?
— Меня Андрей зовут!
Он не любил такое обращение, так как все его считали за другого.
— Ты не хочешь слышать, когда тебя так называют? – спросил Велиар.
— Конечно, не хочу.
— Хорошо. Айнц, цвай, драй.
Все софиты вдруг замигали, как мигала лампочка в спектакле. Все удивлённо подняли голову.
— Что это с ними случилось? – только успел спросить Варлеев.
В это время голова Андрюши разорвалась на части, все закричали. Лёшу с ног до головы окатило кровью, на Варлеева и Сренину полетели куски мяса. Лёша вскочил, а Варлеев упал на пол.
— Зачем вы это сделали? – взмолилась Сренина.
— Теперь он точно никогда не услышит такое обращение, вот настоящий натурализм, — спокойно сказал Велиар.
— Вы убийца! – закричала Сренина, — верните ему голову.
— Хорошо, только ради вас.
Тут же голова срослась из всех частей, разбросанных по полу, Андрюша заморгал.
— Вот и всё, ничего страшного. Лучше катись отсюда, без тебя лучше, — обратился Велиар к Андрюше.
Андрюша встал и пошёл к выходу, держась за голову. Велиар налил водки и стакан подал Варлееву.
— За вашу роль! – произнёс он.
Варлеев уже хотел выпить, но остановился.
— А ты? – сказал он Велиару.
— О, с удовольствием! – ответил тот.
Велиар налил себе водки, чокнулся с Варлеевым и выпил с ним до дна.
— Понравился спектакль? – спросил Лёша.
Велиар посмотрел на него.
— Это ваша первая постановка? – спросил он Лёшу.
— Здесь да.
— Интересная у вас эстетика. Лучше было бы если главный герой не скрылся, а вскрылся в подвале.
Все сидели молча, Сренина посмотрела на Лёшу.
— А зачем же столько ненормативной лексики в спектакле и сцена насилия? — продолжал Велиар, — ведь когда вы показывали в Магнитогорске ваш спектакль, его не одобрили.
— А вы знаете про Магнитогорск?
— Да, я слышал. Его так разнесли там, что только пух и перья летели.
— Это преувелечение. Нас туда специально пригласили.
— Да, в этом они погорячились. Может лучше повыбирать другие сюжеты, которые по – настоящему оценит публика.
— Нас итак по – настоящему оценивают, — вмешалась Сренина, — уже который раз приходят смотреть.
— Это всё любители, друзья и родственники, а я имею в виду серьёзных людей. С такими успехами так и останетесь в темноте, как ваш спектакль.
Все молчали. Лёшу начинал раздражать Велиар.
— Молодой человек, успокойтесь, — сказал он, — вы просто расстроены судьбой героев спектакля, вы переволновались. Мы все это прекрасно понимаем, вам нужен покой. Сейчас ребята проводят вас на улицу, вы пойдёте домой и забудетесь, — он стал делать жест Варлееву, Срениной и светооператору, чтобы они увели Велиара.
— Вообще – то я сам могу уйти, — усмехнулся Велиар, — ваша жена и дети сейчас на даче?
— Да, откуда вы знаете?
— Чёрная магия действует.
Лёша посмотрел на ребят и покрутил возле виска. Велиар щёлкнул двумя пальцами и исчез вместе со стулом.
— Бывают же такие, — сердито сказал Лёша, — зачем вообще приходить на спектакль, который тебе не нравится, а потом всё высказывать мне!?
Они допили водку, съели закуску и разошлись. Когда Лёша пришёл домой, то ужаснулся. В квартире был полный погром. Стёкла были выбиты, из ванны бежала вода, затопившая полквартиры, вся одежда и книги плавали в воде, картины были разломаны, постель запачкана краской и чернилами, гардины сорваны, люстра разбита. На следующий спектакль Лёша не пришёл, Варлеев со Срениной представляли его одни.

Глава десятая. Два доказательства.

Спектакль Лёши Малорослого и в особенности события после спектакля немного расслабили Велиара, поэтому днём он опять отправился на фил. фак. Дверь кафедры литературы была открыта. Проходя мимо неё, Велиар заметил разговаривающего на кафедре Игоря Ярославича Наваголова. Игорь Ярославич был полный до такой степени, что даже не имел шеи. Он был похож на снеговика, которому сверху на туловище приставили голову. Был одет он всегда в классический костюм, либо в чёрный, либо в тёмно – зелёный. Ближе к лету он начинал надевать джинсовую куртку. Три года назад он преподавал устное народное творчество и древнерусскую литературу курсу Кондрюковой и Окурочкиной.
— На мои лекции ходить не обязательно, — говорил он в начале года, — только не принимайте эту фразу всерьёз. А то у меня уже был такой курс.
— Не ходили на лекции? – спросила Кондрюкова.
— Почти, но пара человек было всегда. На семинарах явка обязательная. Запомните две причины, по которым вы можете пропустить мои семинары: первая – это смерть, вторая – свадьба, потому что говорят, что свадьба – вторая смерть студента. Если вы мне представите доказательство вашего отсутствия по этим причинам, то всё будет хорошо.
Лекции он рассказывал не торопясь, подробно останавливаясь на основных моментах. Как – то на лекции по древнерусской литературе его сильно достали студентки своими разговорами. Он разозлился.
— Сейчас достаём двойные листочки, будет контрольная работа на шесть вариантов.
Все очень испугались, но достали листочки.
— Все достали, — он окинул взглядом аудиторию, — хорошо, пишите письма мамам: «Мама, я только пью и пропускаю», — с этими словами он взял свои книги и ушёл. В аудитории ещё долго стоял громкий смех.
Как – то раз, когда начался второй урок пары, дверь открылась и зашла Ира Глупницина.
— Я рад, Ира, что когда в коридорах долистан последний журнальчик, вы посетили мою пару.
— Не начинайте, Игорь Ярославович. Я сожгу его, обещаю.
Однажды возникла в расписании непонятливость по поводу следующей пары. Студенты были в недоумении, что будет дальше – древнерусская или зарубежная литература. Все ждали прихода Штифтер, но когда в аудиторию вошёл Игорь Ярославич, все обрадовались.
— А вы что подумали? – спросил он, — что будет сейчас Вильям, понимаешь, Шекспир?
Все облегчённо вздохнули.
— На четвёртом и пятом курсах вас ждёт школьная практика, — говорил он тоже в начале года, после этих слов посмотрел на всех, — по некоторым лицам я понял, что это конец.
Школьную практику по литературе студенты проходили на пятом курсе. Наваголов был одним из руководителей этой практики, она проходила параллельно парам, поэтому у преподавателей – руководителей могли быть ещё занятия в те дни, когда давали уроки их студенты. В один такой день Игорь Ярославич пришёл к третьей паре, немного опоздав.
— Извините за опоздание. Я только что со школьной практики, объяснял студентке, что давать материал, отвернувшись от детей к окну, прикрыв ладошкой рот и говоря полушепотом, можно только тогда, когда ты с детьми уже нашла общий язык.
В зимнюю сессию сдавали устное народное творчество. Он не валил на экзамене. Только если человек совсем ничего не знал, то он уже отправлял на переэкзаменовку. Пересдать экзамен можно было с другими группами. В то время на курсах было по три группы, поэтому шансов пересдать было больше. Некоторые плакали из – за тройки. Последний семинар по устному народному творчеству был посвящён народному театру, поэтому первокурсники должны были поставить маленькую пьесу. Две пьесы были представлены в хрестоматии, этот курс ставил «Лодку» неизвестного автора, так как одной из особенностей устного народного творчества была анонимность. После пьесы устроили чаепитие. Игорь Ярославич хвалил всех.
— На старших курсах вы, наверное, будете уже показывать серьёзные спектакли, — говорил он.
В следующем семестре началась древнерусская литература. В группе Светланы учился единственный парень Александр Булгерников, который всегда сидел на первой парте. Второй семинар был посвящён «Поучению Владимира Мономаха». Александр отвечал, какие нравственные проблемы ставит Мономах в своём Поучении, подтверждая свои ответы примерами из текста.
— Самым главным человеческим пороком Мономах считает лень, — отвечал Александр.
— Что это за имя такое – лень? – спросил Игорь Ярославич.
— В смысле имя? – спросил Александр.
— Это в смысле Лена, Лена, Лена, Лен, Лен, Лен, Лень, Лень, Лень.
— Что же вы их так не любите! – сочувственно сказал Александр, посмотрев на одну из своих одногруппниц.
— Девчонки, пишите лучше дипломные работы по русскому, за литературу даже не беритесь, — продолжал Игорь Ярославич, — Там всего лишь посчитаете прилагательные и в конце сделаете вывод: в тексте столько – то качественных и столько – то относительных прилагательных.
— Игорь Ярославович, — сказала Вера Бульбасова в конце семинара по «Слову о полку Игореве», — у нас от всех этих дат и имён такая каша в голове.
— У вас в голове царь – каша, пять злаков, — спокойно ответил Наваголов.
Накануне Восьмого Марта ему поставили лекцию в расписании. В конце он решил сказать несколько слов.
— Желаю вам, девчонки, чтобы единственным мужчиной на ближайшее время у вас был учебник, — закончил он свою речь такими словами.
Летом сдавали Древнерусскую литературу. Многие сдали на «отлично». После сессии Наваголов набирал из студентов небольшую группу, и они отправлялись в фольклорную практику. Суть фольклорной практики – собирать песни, частушки, предания, легенды и тому подобное в деревнях и сёлах, куда решит съездить Наваголов. Студентов, которые должны поехать с ним, он выбирал сам. Они навещали бабушек и стариков в этих местах, спрашивали у них всё, записывая их слова на диктофон, а затем переписывая в тетрадь и сдавая Наваголову. Помимо вопросов, студенты ещё должны были фотографировать стариков и бабушек и в начале следующего года сделать стенгазету, повесив её на фил. факе. Кроме того, эти студенты должны были в начале следующего учебного года сделать небольшой спектакль по этой практике и показать его следующему курсу с целью заинтересовать. Все остальные студенты, не попавшие на эту практику, должны были сами всё это найти и сдать.
После всех этих событий прошло три года, двое доказательств по – прежнему были в силе. Игорь Ярославич уходил в творческий отпуск, писал докторскую диссертацию. Теперь он вновь вернулся к своим обязанностям, сейчас у него прошёл семинар. На кафедре он стоял с Инессой Коревской, которая после семинара просила его принять у неё долги по пропущенным семинарам сейчас, потому что он спрашивал по всем долгам на экзамене помимо билета. Велиар прислушался и услышал спор.
— Я просмотрела семинар по «Житию протопопа Аввакума» и отвечала вам сегодня, — говорила Коревская, — таким образом, у меня ещё осталось бытовая повесть и «Задонщина».
— Я слышал, как вы сегодня отвечали и вторично вам сообщаю, чтобы вы шли и лучше готовились.
— Примите у меня хотя бы одно что – нибудь.
— Не думаю, что вы лучше ответите по этим семинарам. А почему вы не ходили ко мне на эти семинары и плохо отвечали на других? У вас есть причина и доказательства? Может у вас есть сразу обе причины?
Коревская не нашла, что ответить.
— Идите и готовьтесь хорошо к семинарам.
— Как жарко, — тихо сказала Коревская, проводя по лбу рукой.
Игорь Ярославич заметил это.
— Пошли бы на улицу и прогулялись, а то мучаете себя и меня духотой.
— Нет, душно мне не от жары, а от вашего упрямства. Как будто вы не можете принять долги?
— Что слышу я от вас? – удивлённо спросил Наваголов, — вы обижаетесь на меня после того, как сами пропускали и плохо отвечали? Хорошо, что вас здесь никто не слышит.
Коревская достала влажную салфетку и провела по лицу.
— Что вы, Игорь Ярославович! Кто же услышит меня сейчас здесь? Разве я похожа на наивную девочку?
— Согласен, Инесса. До наивной девочки вы ещё не доросли.
— Вот как! – обиделась Коревская, — ну так знайте, Игорь Ярославович, что вы ещё обо мне услышите и пожалеете, что когда – то не приняли моих долгов и отослали прочь знаменитую девушку, и вам после этого не будет покоя.
Она увлекалась фотографией и думала, что достигнет больших высот в этой области. Она вышла и увидела Велиара. Вспомнив, что видела его в читалке, поздоровалась.
— Здравствуйте, Инесса! О чём говорили с Игорем Ярославичем?
— Заколебал он, долги не хочет принимать, а я, между прочим, готовлюсь к его семинарам.
— Увы! Сказав вчера своей маме, что вы идёте к своей подруге с ночевкой готовиться к семинару, которая живёт на Энгельса, но каковой, к слову сказать, у вас вообще нет, вы поехали в Металлургический район к своему любовнику и только думали о том, что лишь бы в душ и к нему в кровать. Но это не единственный случай, вы каждый день к нему ездите.
Инесса ничего не отвечала.
— Скажите, вы бы хотели представить доказательства тех причин, которые просит Игорь Ярославич? – продолжал Велиар.
Коревская засмеялась.
— Какие – то причины у него тупые.
— Да нет, не тупые, в самый раз подходящие.
Инесса почувствовала тяжесть на безымянном пальце. Она подняла руку и увидела обручальное кольцо.
— Так теперь я замужем за Костей, значит, он простит мне все долги! – обрадовалась она.
— Но мне кажется, что эта причина вам не подходит. Везёт в любви, повезёт и в смерти, — Велиар щёлкнул пальцами. Инесса исчезла, а на столе кафедры появилась какая – то бумажка. Велиар пошёл по фил. факу. Возле читалки стояла Миссиченко с Неявкиной. Неявкина всё рассказывала и рассказывала о своих впечатлениях, а у Миссиченко голова была обмотана мокрым полотенцем, она всё ещё была немой. Возле зеркала как всегда стояла толпа девочек, среди которых оказалась новая – Данила Старпидова. Она принимала горячее участие в разговорах, протирала себе лицо влажными салфетками, а затем пудрила его, то есть вела себя так, когда ещё была парнем.
— Этот факультет ничто не изменит, если только какой – нибудь метеорит упадёт, — подумал Велиар.

6 апреля.

У Неявкиной «в контакте» на стене увидел запись: «И действительно, что я делаю на филологическом? Как вообще меня сюда занесло? И какой, к черту, из меня филолог!!!!((((» Неужели прозрение наступило?

Глава одиннадцатая. Елена Штифтер.
Велиар немного развеялся от прибытия на фил. факе. Вечером он опять решил навестить Народный Студенческий Театр, потому что там сегодня занималась Елена Эммануиловна Штифтер со своими актёрами.
— С Малорослым всё понятно, посмотрим на эту, — сказал он вполголоса, находясь возле афиши спектаклей Штифтер, которая всё время висела на фил. факе.
Репетиция начиналась в пять часов вечера, репетировали спектакль по Пушкину. В пять часов пришли не все актёры. Пришли Ахренеева, Лиза Заморозюк, Слава Носс, Маша Окурочкина, Ира Свирина, Светлана Черехова, Стращеева, Арсений. Сцена представляла собой помост, который держался на кубах. Штифтер не понравилось, что не было светооператора, хотя она его предупреждала, к её счастью, появился Велиар.
— Здравствуйте, Елена Эммануиловна!
— Здравствуйте, — даже не удивившись его появлением, ответила Елена.
— Я уже был в вашем Театре.
— И какой мой спектакль вы видели? – улыбаясь, спросила Елена.
— Ваш ещё никакой, но вчера был на спектакле Алексея Валерьевича.
— Меня не интересуют его постановки, — улыбка сразу пропала с её лица и заменилась на серьёзную физиономию.
— А он видел ваши спектакли? – с таким же серьёзным выражением спросил Велиар.
— Видел, но они также его не интересуют, он считает свои постановки лучше всех.
Велиар усмехнулся.
— Два режиссёра в одном Театре – всё равно, что две хозяйки у одной плиты. Рано или поздно они наденут на голову друг другу всё то, что приготовили, — по – философски стал размышлять он.
Маша, стоящая рядом, засмеялась, но вовремя прекратила, посмотрев на Елену.
— С его спектаклями для меня ясно, а у вас что за спектакль? – продолжал Велиар.
— Спектакль по «Дон Жуану» Пушкина, мы восстанавливаем новым составом, — вмешалась Маша визгливым голосом.
— Я слышал, что вам нужен светооператор, — сменил тему Велиар и почесал ухо, возле которого стояла Маша. — Я могу заменить его.
— У нас серьёзная аппаратура, которую нельзя ломать, — сказала Елена.
— Не беспокойтесь, Елена Эммануиловна. Я знаю своё дело.
— Хорошо, — она показала место светооператора за кулисами, — кого ещё нет? Варлеева, Срениной, Неявкиной, Кондрюковой, Андрюши, — она загибала пальцы.
— Наташи не будет, у неё голова болит, — сказала Светлана.
— Сренина вчера увезла Андрюшу в психбольницу, — сказал Арсений, — он требовал, чтобы ему вернули голову. Неявкину сегодня в три часа дня увезли туда же. Говорят, она так всё подробно рассказывала про наш Театр врачам.
Елена только всплеснула руками.
— Вот как бывает, — заметил Велиар, — изменить может не только девушка, но и рассудок.
Так как Неявкина была с Андрюшей в одной из главных ролей, то Штифтер решила ставить спектакль другим составом. Роль Неявкиной передала Ире Свириной, а Андрюши – Варлееву, остальные были в массовке. Осталось только дождаться Варлеева.
В серой кофте с чёрными полосками нешаркающей, расхлябанной походкой в шестом часу сего дня в помещение Театра студенческого общежития зашёл учащийся второго курса филологического факультета Варлеев. Велиар зажёг софиты, которые нужно было зажечь. Все актёры стояли за кулисами и повторяли свои роли. Репетиция началась. Велиар хорошо справлялся с работой, включал определённые софиты в нужный момент. Помимо белого света здесь были ещё красный и синий. Прогнали сцену с Лаурой, с Донной Анной, массовые сцены. Слава Носс участвовал в массовке, у него было мало фраз, но он их всё равно путал или забывал.
— Так, значит, Маша будет играть Лауру? – спросил Велиар Лизу.
— Да, Маша, — ответила та.
— Очень жаль!
Этот разговор услышала Маша.
— Почему? Вы считаете, что я плохо играю? – спросила она.
Велиар кивнул.
— Вы с ума сошли?! Вы вообще здесь посторонний человек, да и вообще не актёр. Какое вы имеете право так судить об актёрах? Мы в Театре играем не первый год. И лично обо мне, которая уже четвёртый год играет здесь, причём в нескольких спектаклях. Вы должны передо мной извиниться сейчас же.
— Извиниться перед вами за правду? Например, Ньютон не извинялся перед физикой за свои законы, а Эйнштейн за теорию относительности, — засмеялся Велиар.
— Прямо обхохочешься, — цыкнув, буркнула Маша.
— А вот к примеру Слава Носс! Холодный, безэмоциональный актёр, играющий не первый год, — Велиар указал в его сторону, — он тоже хороший?
— Конечно, хороший. По крайней мере, был бы лучше вас, если бы вы играли здесь.
— Я так и знал, что вы не окажетесь исключением, — сказал Велиар и щёлкнул двумя пальцами. Слава слышал, что говорят про него, но даже бровью не повёл.
— Лауру прогоняем последний раз, — сказала Штифтер.
Маша стояла на помосте во время сцены и говорила свои реплики. Вдруг кубы стали разъезжаться, и помост вместе с Машей упал. Штифтер кинулась ей помогать, довела её до зрительского сиденья и посадила. Маша сидела и плакала.
— Ой, я не могу! Вы видите, видите? – показывала она свою ногу Штифтер, на которой был большой синяк, — я играть не смогу. Мне всегда казалось, что я упаду с него, вот и упала.
Все принялись утешать Машу. Изладили помост, хорошенько закрепили его к кубам. Лауру попробовала сыграть Лиза, и помост выдержал. За кулисами Ахренеева разговаривала с Носсом. Она его давно не видела и очень соскучилась.
— Я не узнала тебя, богатым будешь! – говорила она игривым голосом, — мне стало скучно сегодня. Хорошо хоть репетиция тут, вот ещё и ты пришёл. Я хочу, чтобы мы были только одни, я ждала тебя.
Сегодня она пришла на репетицию, пройдя между всех актёров молча, села в гримёрке и ждала Славу. Штифтер ей сказала на фил. факе, что он обязательно придёт. На удивление ей никогда не было с ним скучно. На голове у неё как всегда волосы были собраны в шишку. Слава отвечал ей очень низким басом. На Велиара эта картина производила унылое впечатление.
— Ты зазвездился! – заметила она Варлееву по поводу главного спектакля Лёши Малорослого, на котором была.
Варлеев посмотрел на неё как на дуру. Этого Велиар не ожидал.
— А вы бы тоже хотели прославиться? – спросил её Велиар.
— Кто же не желает прославиться! – ответила Ахренеева, и глаза у неё загорелись.
— Тогда, пожалуйста, об этом будет говорить весь фил. фак! – он щёлкнул пальцами.
О, чудо! Тут же на лице Славы Носса появились эмоции, сначала ввиде удивления – он стоял с открытым ртом и таращил глаза на Ахренееву, потом стал смеяться. Ахренеева не могла понять такую резкую перемену в нём. Всё это произошло оттого, что на голове у неё вместо пучка волос вырос настоящий ананас, но Слава даже не удосужился сказать ей, а просто стоял и смеялся.
— Что там случилось опять? – закричала Елена Эммануиловна, ей уже хватило новостей за сегодня.
Она зашла за кулисы и ахнула, увидев такую картину.
— Согласитесь, что эта картина куда лучше, чем была, — сказал ей Велиар.
— Тебе идёт, кстати, — сказала Елена Эммануиловна, улыбнувшись.
Ахренеева никак не могла понять ни Славы, ни Велиара, ни Елены Эммануиловны. Она подумала, что все восхищаются её шишкой на голове.
— Спасибо, — ответила она.
— Прогоняем ещё раз массовые сцены, — сказала Елена Эммануиловна.
На этот раз Слава Носс играл очень хорошо в эмоциональном плане, все поразились его игре, но слова он вообще забыл, потому что каждый раз смотрел на Ахренееву и забывал про всё.
— Ладно, Слава. Можешь ничего не говорить, будет достаточно твоего присутствия и эмоций, — сказала Елена Эммануиловна. Славины слова она передала Светлане Череховой. После массовки объявили перерыв.
За кулисами рядом с Велиаром сел Варлеев.
— Разобрался с аппаратурой? — спросил он Велиара.
— Здесь всё проще пареной репы, — ответил тот.
Тут зашла Стращеева. Эта была девушка похожая на жабу с очень большим ртом.
— Айда ко мне, — Варлеев похлопал рукой по коленям.
Стращеева засмущалась при виде Велиара.
— В другой раз, — ответила она, — Лена, меня зовут Лена, молодой человек, — представилась она Велиару.
— Будьте сегодня хорошей Леной и ни о чём не думайте.
В гримёрке находился сундук с разными костюмами, но сейчас он был заставлен маленьким роялем, предназначенным для спектаклей Тюза, так как они в последнее время репетировали именно здесь по разрешению Елены Эммануиловны.
— Вы мне поможете освободить проход к сундуку? – спросила Стращеева, глядя на Велиара.
— Пожалуйста, — равнодушно ответил он.
Велиар отодвинул рояль, и Стращеева принялась рыться в сундуке. Сперва она достала шляпу с перьями и надела на себя.
— Как я выгляжу? – спросила она Варлеева.
— Потрясающе, — ответил он.
Затем Стращеева достала другую шляпу с чёрной вуалью и опять надела на себя.
— А теперь? – обратилась она к нему же.
— Ещё лучше, — как будто закованный её образами ответил Варлеев.
В это время он представлял себе, как стоит на берегу реки и видит вдалеке Стращееву в купальнике. Его очень возбуждала её грудь. Велиару надоело уже находиться здесь, он прошёл между кулисами и исчез. Видя, что остались одни, Стращеева тут же бросилась на колени Варлееву.
— Прогоняем всё полностью в последний раз, — сказала Елена Эммануиловна.
Но тут выяснилось, что нет Велиара на месте. Это обстоятельство послужило последней каплей терпения Елены. Она села и закрыла лицо рукой.
— Идите все домой. Ненавистный день. Если бы мой спектакль провалился, это было бы лучше.
Но спектакль пришлось отменить по всем происшедшим обстоятельствам. Велиару надоело посещать фил. фак и Театр, поэтому он исчез на время в надежде посетить более интересное место.

7 апреля.

Вот и закончились вентиляторные дни, вновь на работу. Дочитали первую часть романа. Всех больше порадовала глава с философом.
Чтобы на работе не скучать, я притащил книгу сканвордов. Дружно отгадывали, в целом не сложные были. К нам в смену на время пришёл новый парнишка – Антон. Вот этот умным оказался. Рассказал мне про старца – пророка Авеля, который предсказал Павлу Первому, что тот будет править 4 года,4 месяца и 4 дня. Так оно и случилось. А после ещё одного предсказания, Павел приказал написать его на бумаге и положить в шкатулку, которую нужно было открыть спустя 100 лет после его смерти. Павла убили в 1801 году, а в 1901 Николай Второй открыл её и прочитал, что ждёт его: чем закончится его правление и собственная жизнь. Очень интересно, надо посмотреть про Авеля поподробней.
Пока я тут сканворды разгадывал в романе – то уже год прошёл.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
Глава двенадцатая. Нехорошая комната.

После всех этих событий, как в сказке, пролетели двенадцать месяцев. Подходил к концу новый учебный год. Жизнь на фил. факе по – прежнему кипела, студенты принимали участие во всяком роде мероприятиях. В студенческом общежитии жизнь была своя. Некоторые студенты считали его своим домом, поэтому их родители удивлялись, когда на их телефонный вопрос «ты где сейчас?», они отвечали «я дома».
Было около десяти часов утра. Комендант общежития Татьяна Васильевна Гондова как обычно сидела в своём кабинете. Кабинет был не очень большой: у задней стены стоял шкаф, куда Татьяна Васильевна вешала одежду, справа от шкафа располагался её стол, а слева и справа от её стола почти до самой двери стояли прижатые друг к другу несколько столов, за которыми находились множество стульев – это предназначалось для студентов, во время заселения которых было настолько много, что они вместе с родителями не помещались в этот кабинет. Напоминала Татьяна Васильевна студентку, которая немного затянула с учёбой: маленького роста, блондинка, носила обтягивающие джинсы и майку, а на вид ей было 35 – 40 лет.
На данный момент студенты все были заселены, и у неё было мало проблем. Два года назад она не хотела заселять одного студента, говоря, что мест нет. Но места тут же появились, когда она узнала, что его заявление было подписано директором ещё в апреле. Она любила говорить, что мест нет, хотя они были, и хватало их на всех. Но этот студент впоследствии отомстил ей, прожив всё лето в общежитии и ни копейки не заплатив, а проживание летом было платное. Сейчас она решила попить чаю с женщиной, которая выдавала матрасы с подушками, называемую костеляншой. Её кабинет находился рядом, поэтому Татьяна Васильевна решила не запирать дверь. Она открыла дверь соседнего кабинета, чтобы видеть, кто проходит в её сторону и стала пить чай. Попив, она пошла к себе и обнаружила там молодого человека. Так как никто не проходил мимо соседнего кабинета, она очень удивилась.
— Вы ко мне? – спросила она.
— Конечно, к вам, — ответил тот улыбнувшись.
— Я слушаю вас.
— Я по поводу заселения в ваше общежитие.
Комендант рассмеялась.
— Почему так поздно? Сейчас только с нового учебного года.
— А как же моё заявление, подписанное директором. Вот мой паспорт.
— У меня нет никакого заявления. Все заявления я просмотрела и заселила студентов.
— Ну как это нет? Посмотрите у себя в столе.
Татьяна Васильевна стала растеряно капаться в бумагах, которые лежали у неё в столе.
— Сверху третий листок, — подсказал незнакомец.
Действительно третьим по счёту оказалось его заявление о немедленном заселении в общежитие с подписью директора и печатью. Фамилия, имя и отчество совпадали с паспортными. Татьяна Васильевна вообще растерялась.
— И чек об оплате места, — незнакомец достал его и подал коменданту.
— Ничего не понимаю. Как я могла его упустить. И почему он разрешил заселить вас именно под конец года?
— Ничего удивительного нет, Татьяна Васильевна. Я с ним договорился. Могу и с вами, — он достал 200 рублей и положил на стол.
— И куда же вас заселить, дорогой мой? – спросила комендант, быстро убрав деньги в стол.
— Да куда угодно, Татьяна Васильевна.
— Хорошо. Есть место на четвёртом этаже, комната 405.
— А кто там живёт?
— Студенты физического факультета.
— Ну вот и отлично.
— Чтобы не пить, хорошо?
— Конечно, Татьяна Васильевна.
— Только не говорите, что не пьёте, а то я каждый год слышу эту фразу от сотен студентов, в то время как пьяных в общежитии становится всё больше и больше.
— Всего доброго вам, — воскликнул незнакомец, щёлкнув пальцами, и вышел.
Но незнакомец не хотел заселяться к физикам, тем более что он уже был знаком с филологами. Филологи жили на шестом этаже. Комната, где жили парни, была 616. В ней жили четыре студента. Первый был первокурсником Дмитрием Валоконевым, второй Дмитрием Хортовым, по прозвищу Дэви, в прошлом году он взял академический отпуск и сейчас учился на втором курсе вместе с Серёжей Вороновым, который был третьим жильцом, последним был Юлиан Сыбугин с того же курса.
В этот день все были на учёбе, кроме Сыбугина, потому что он не смог подняться после вчерашнего. В комнате было две двухъярусных кровати, Сыбугин спал на втором ярусе одной из них. Это был парень восемнадцати лет, высокий, с тонким голосом и серьгой в ухе. Он считал, что человек сам по себе либо умный, либо красивый. Себя он относил ко второму виду. Мужчина должен быть профессионалом в какой – нибудь области. Сыбугин считал, что является великим мастером обольщения женского пола, его привлекали девушки только из – за полового влечения без каких – либо отношений. У него была девушка, но этого было ему недостаточно. Если не было ничего у него с девушками несколько дней, он впадал в депрессию. На пятом курсе училась Гиблятуллина, которая очень любила мужские ласки. Если вариантов не было, он шёл к ней. Много таких девушек училось на физическом, историческом и факультете информатики. Он ходил и к ним. Один раз будучи пьяным он предложил дружбу первокурснице, но в постели она ему не понравилась, и он стал избегать её. На его курсе учились такие девушки – Замразина, Машалова и Сукченко, но он к ним не ходил. Честно говоря, ему нравилось спать не с общажными, а городскими девушками. Откуда – то он доставал их номера и уходил из общежития на ночь, а утром приходил очень довольный.
— Я аж три раза кончил ночью! – радовался он, — надо будет как – нибудь сделать себе набор из девственниц. Вон Лилька на первом курсе лишилась девственности.
Если ему долгое время никто не звонил, он сильно обижался.
— Я никому не нужен, — говорил он.
Помимо всего прочего это была ну, очень творческая личность. Играл в Народном Студенческом Театре в главном спектакле Елены Эммануиловны. Также играл в мюзикле «Ромео и Джульетта» в роли отца Лоренцо, принимал горячее участие в разных мероприятиях. Этим сыскал симпатию преподавателей Лысовой и Самосадовой, которые называли его Юльчиком. Его вообще все называли Юльчиком (что ему сильно не нравилось). Когда в мюзикле он произносил монолог, они рыдали в зале. Учёба шла у него очень плохо, он не уделял ей никакого внимания. Ему помогали девочки, но он редко этим пользовался. Часто ездил домой, пропускал занятия. И вот сегодня он не пошёл в университет. Вчера ночью он пришёл пьяный и запыхавшийся после очередной близости и одетый тут же лёг спать, и сейчас ему не хватало сил подняться.
— Юльчик! – вдруг раздался голос в комнате, — если ты сейчас же не встанешь, тебя отчислят.
— Отчисляйте, — слабым голосом ответил тот, не поворачивая головы, — делайте со мной что хотите, но я не встану.
Дверь в комнате скрипела, когда её открывали, но скрипа Юлиан не услышал, поэтому слабо повернул голову. Перед ним сидел незнакомец в чёрной рубашке, через руку был перекинут пиджак.
— Доброе утро, наикрасивейший Юлиан Валерьянович! – приветственно ответил он.
Сыбугин сел на кровать. Незнакомец достал раскладной телефон, открыл его и показал Юлиану.
— Одиннадцать часов, и ровно два с половиной часа идут пары в университете.
— Откуда вы знаете, как меня зовут? – спросил Юлиан.
— Увидел ваш студенческий, — он показал на стол.
— А вас как зовут?
— Велиар! Но можно просто Валера.
— Можно вас попросить включить чайник? – Сыбугин чувствовал, что сам не сможет этого сделать.
— Пожалуйста! – Велиар повернулся и нажал кнопку электрического чайника.
Чайник стоял на маленькой тумбочке рядом со столом и был включён в удлинитель, тянувшийся под столом к розетке, которая находилось рядом с кроватью Серёженьки. Сыбугин кое – как слез и, подойдя к столу, стал выбирать чистую кружку. Велиар заметил, что кружек на столе было больше живущих в комнате раза в два, во многих из них были остатки чая, а некоторые были даже полны наполовину. Это была привычка Юльчика не допивать чай, поэтому многие кружки были покрыты плесенью, потому как он не любил их мыть. Выбрав кружку и положив туда пакетик чая, Юльчик сел на табурет аккурат напротив Велиара.
Вещи Сыбугина были разбросаны по комнате. А на спинке стула, где сидел Велиар, было такое количество его вещей, что они стали занимать полстула. Стол был завален кучами книг, тетрадей, ксерокопий.
— Это ваше всё? – Велиар указал на стол.
— Нет, это Серёжа читает.
На полу стоял большой стеллаж, весь уставленный книгами. На второй полке был полный бардак. Там были разбросанные тетради, диски и немного книг.
— А это ваше? – спросил Велиар.
— Вторая полка моя.
Велиар посмотрел повнимательнее на неё. Здесь были пьесы Мольера, книга Хемингуэя, Стилистический словарь и поэзия Серебряного века.
— Ваши книги? – спросил Велиар.
— Да, сам покупал.
— Хорошо бы, если бы они были прочитаны.
— Да я итак… — начал Юлиан.
— Ночка, я вижу, удалась на славу, — перебил его незнакомец, глядя на лицо Юлиана, приподняв брови и скосив их к правому глазу.
— Удалась! – не без удовольствия ответил Юлиан.
— А вы что – нибудь ещё умеете, кроме пирушек и слёзного побирания денег?
Юлиан странно посмотрел на него.
— Какого побирания?
— Ну, как же! Вы же занимали у Екатерины Ваиновой тысячу рублей и очень плакали при этом, чтобы наверняка получить их.
— А вы что делаете здесь? – спросил Юлиан, решив перебить тему.
— А главное смешно так будет, — не слушая его, продолжал незнакомец, повернув голову к окну, — вы будете смеяться над ней, когда она уйдёт в академический отпуск, а сами возьмёте целых два и окажетесь на курс её младше.
Юлиан молчал, незнакомец посмотрел на него.
— Однако всё это будет только в будущем. О чём вы меня спросили?
— А вы что делаете здесь? – повторил вопрос Юлиан.
— Собираюсь здесь жить.
— У нас нет места, всё занято.
— Нет, место есть. Просто кое – кто из нас лишний в комнате и в особенности на фил. факе. Вас один раз сравнили с Печориным, а он «лишний человек».
С этими словами он щёлкнул двумя пальцами. Тут же перед Сыбугиным всё завертелось, и он потерял сознание. Когда очнулся, то лежал на траве. Ничего не понимая, он встал. Вокруг были берёзы и больше ничего. Испуганно озираясь, он пошел, куда глаза глядят. Побродив по лесу, он вышел на тропинку. Навстречу ему шёл старик, опираясь на палку, смахивая с кустов пыль. Сыбугин кинулся к нему.
— Извините, пожалуйста, где я нахожусь? – завопил он.
— А куда тебе надо, сынок?
— Я был в Челябинске.
— Ууууу, сынок! До Челябинска отсюда километров 100 будет, — ответил старик и начал креститься на берёзу.
У Сыбугина подкосились ноги, и он вторично потерял сознание.

8 апреля.

Эта глава вообще убила! Отлично помним Сыбугина. Нарцизмом страдал паренёк – всё он здесь знает, дальше всех видит, лучше всех слышит. Короче, царём себя считал, а точнее царьком.
Про меня и Катюшку упомянуто. Если бы она не взяла академ, вряд ли мы были вместе.
Кстати, оказывается, Авель предсказывал всем императорам 19 века: Александру Первому – победу над Наполеоном и титул Благословенного, Александру Второму – пророчил быть Освободителем, а Третьему – Миротворцем. А Николай Второй, ехав вместе с императрицей, даже не испугался взрыва, который произошёл рядом с их каретой. Все подивились хладнокровности императора, на что он ответил: «До 1918 года я ничего не боюсь». Как вы поняли, этому послужило пророчество Авеля.
В целом день прошёл неплохо. Когда качали, Серёжа решил блеснуть знаниями и в одиночку разгадать сканворд. Разгадал он где – то половину. Мы стали помогать, и одно слово никак не получалось, потому что заканчивалось на другую букву. Я посмотрел то слово, которое служило концом данного – вопрос был такой: «Старший Бульба». Серёжа написал «Остап», ведь он был старшим сыном Бульбы, но я догадался, что правильный ответ «Тарас», именно он был самым старшим Бульбой.
Вот благодаря сканворду Серёжа хоть что – то вспомнил, может и в дальнейшем это поможет. А Женя даже вспомнил, что Гоголя в школе проходят.
«Учитель, укрой меня своей чугунной шинелью!»

Глава тринадцатая. Неудачливая визитёрша.

В этой комнате были два стола: за одним ели, за другим писали и читали, хотя читать привыкли лёжа на кровати. Имелся холодильник, шкаф, книжные полки, одна из которых висела на стене, четыре стула и кровать. Через всю комнату тянулась верёвка, на которой висели полотенца, а в выходные дни ещё и шорты с майками. В тот же день Велиар познакомился с парнями. Первым с учёбы пришёл Дэви. Это был высокого роста молодой человек, который до университета закончил колледж на программиста. Одет он был в тёмный джемпер и джинсы, носил очки в чёрной оправе, имел также черную небольшую бородку. В университете у него появилась девушка, которая училась с ним вместе на курсе. Она ему помогала в учёбе и подпинывала, поэтому Дэви сперва учился более и менее. Когда они расстались, учёба у него ухудшилась, в конце концов он взял академический отпуск. В надежде как – то исправить положение, он подходил к Чередосовой, чтобы получить допуск к сессии.
— Чередосова ставит допуск к сессии только выводку Штифтер, — говорил он Александру Булгерникову, имея ввиду Варлеева и Носса, — записаться что ли тоже в Театр.
Ничего не предпринимая, он ушёл в академ. Да и теперь не особо учился.
— Взять бы автомат и отправиться в 18 век, а то таким корявым языком не то, что стихи писать, говорить нельзя, — ругался он в предыдущем семестре.
— Димон! – представился он Велиару и подал руку. Он всегда так представлялся.
— Велиар, но можно Валера. Заселился в ваше общежитие, буду с вами жить.
— На полу будешь спать что ли?
— Зачем же на полу, я четвёртый в вашей комнате.
— Да нас уже четверо.
— Нет, вас трое. Сыбугин уехал в деревню к дедушке и уступил мне своё место.
Дэви засмеялся.
— Сегодня что ли?
— Да, буквально несколько часов назад.
— Ясно. Тогда добро пожаловать к нам.
— У меня к тебе просьба. Ты где спишь?
— Вот здесь. – Дэви указал на нижний ярус кровати, которая стояла напротив той, где спал Сыбугин.
— Ты можешь на время перебраться на кровать Сыбугина, просто я не люблю спать на втором ярусе.
— Хорошо, договорились.
Спустя полтора часа пришёл Дмитрий Валоконев и познакомился с Велиаром. Это был молодой человек среднего роста, со светлыми волосами и всегда добродушным лицом. В отличие от Дэви он был в светлом свитере, но в джинсах. Первую сессию он сдал без троек. Сдав устное народное творчество Наваголову, прибежал довольный в комнату.
— Я уже не просто Димко Валоконев, а носитель разума, — пошутил он.
Самым последним пришёл Серёжа с таким лицом, будто ему всё осточертело, или его сильно обидели. Вообще у него всегда было странное лицо, выражающее вселенскую тоску и меланхолию. Голос был тихий и похожий на голос забитого человека.
— Здравствуйте! – тихо, почти шёпотом сказал он, — вы кто такой? – обратился он к Велиару.
— Я новый ваш сожитель.
— То есть как? – и лицо Серёжи приняло ещё более печальный вид.
— Вот так, – спокойно ответил Велиар.
— И где вы будете спать? – голос Серёжи сделался громче и строже.
— А вот здесь, — Велиар указал рукой.
— Здесь спит у нас Дэви.
— А Дэви спит теперь у вас здесь, — Велиар показал на место Сыбугина.
— А Сыбугин где будет спать?
— А его нет, он на деревне у дедушки.
— Вообще нормально, — усмехнулся Серёжа, и в этот момент его голос стал таким, будто у него на голове было одето ведро.
— И долго вы у нас?
— Сколько требуется, столько и пробуду.
— Вы студент нашего факультета?
— Да, я заочник. Я пятидесятый филолог вашего этажа.
— Зачем же вы заселились сюда?
— Я здесь временно. Просто хочу посмотреть на общажный быт, как здесь живут студенты.
— Понятно, — опять тихо сказал Серёжа, — Сергей, — он протянул руку Велиару.
— Валерий, — представился тот.
Он был старостой своей группы, принимал очень активное участие в организации всякого рода мероприятиях, поэтому это всё держалось на его плечах. Он редко бывал в комнате, часто был у девочек со своего или первого курса. Вместе они обсуждали все филфаковские и общажные новости, события в Народном Студенческом театре, в котором он сам и многие из них играли, обсуждали даже некоторых студенток. Его все называли Серёженькой. Нередко девочки приходили в комнату, но только по учёбе что – нибудь спросить или взять. Хотя была одна, Катюша Стразова, которая любила поговорить с Серёженькой. Её девственный мозг взрывал мозги всех парней в комнате. Никто не мог подумать, что женская логика может достигнуть таких пределов. Она была сродни Сыбугину, потому что считала, что «красота есть, ума не надо», тем более у неё была грудь третьего размера, но Катюша была не гулящей.
Благодаря Серёженьке, все филологи узнали за пару часов о Велиаре и стали бурно обсуждать это событие. Особенно заинтересовались Машалова и Замразина.
Было семь часов вечера. Дима читал, а Дэви что – то писал. По общежитию все ходили в шлёпках. Дэви джинсы не снимал, а джемпер менял на футболку или толстовку, Дима же ходил в трико и тёмно – синей футболке. Велиар решил не отличаться ото всех внешним видом, поэтому был одет в футболку и шорты. Он заметил, что никто ничего не ел за это время. Под столом стояли пакеты с картошкой.
— Парни, давайте пожарим картошку, — предложил он.
— Вариант, — ответил Дэви.
— Я как раз почистил, — ответил Велиар.
Дима и Дэви посмотрели на стол. Действительно перед Велиаром стояла тарелка с чищеной картошкой. Дима быстренько её порезал, а Дэви пошёл жарить, надев шлёпки ношеные не одним десятком поколений студентов, примотанные скотчем, с подошвой, сквозь дыры которой вываливались пальцы. Он любил экспериментировать с едой и готовил самые разные блюда. Сейчас он решил добавить немного воды и майонеза в картошку в процессе жарки. Блюдо внешне стало напоминать пюре, но было очень вкусное. Наевшись, Велиар прилёг. Дэви принялся дальше писать, а Дима читать. Прошло пара часов. Когда занимаешься делом, время в общежитии летит незаметно. Заходил Серёженька, что – то взял и опять ушёл. Велиар сидел за столом и пил чай. Зашла Машалова, на которой была футболка и короткие бриджи. Она всегда мечтала зайти в комнату, где жили парни, одной без подружек или соблазнителей, расположением которых она всегда пользовалась, сесть рядом с молодым человеком и привлечь его внимание. Она не обращала внимания ни на Дэви, ни на Диму. Ей казалось, что она одна в комнате с Велиаром. Перед посещением она надухарилась, чтобы привлечь его внимание.
— Привет! Серёжи нет? – спросила она.
— Как видите, — ответил Велиар.
— А как тебя зовут?
— Валера, — ответил Велиар, — я устал. С этими словами он лёг на свою кровать.
Машалова села за письменный стол, который находился возле окна как раз напротив Велиаровской кровати. Она полубоком повернулась к нему.
— А ты теперь здесь жить будешь?
— Как видишь.
— Меня Таня зовут. Мы живём напротив вас в 613 комнате. Приходи в гости, — она говорила, улыбаясь, — Можно прямо сейчас, мы не заняты.
— Как – нибудь загляну, — пообещал Велиар.
— А мы надеялись, что сейчас заглянешь, — обиженно сказала Машалова.
— Хорошо, пойдём.
Комната 613 была хорошо убрана, все вещи были прибраны, сложены аккуратно. Здесь кроме всего прочего имелась даже электрическая плита, так что можно было готовить прямо в комнате. Жили тут три девушки. Помимо Машаловой и Замразиной, здесь ещё жила Шершина. В прошлом году их было пятеро. Была ещё Сукченко и Катифа – девочка с лицом, голосом и мозгами дауна. Катифу выгнали сами девушки, потому что жить с ней было невозможно. А Сукченко поссорилась с ними. Она пошла к Гондовой и нажаловалась на них. Гондова пришла разбираться и определила Сукченко к Гиблятуллиной, которая уже жила одна, и с которой у неё были общие интересы. На столе стоял салат из помидоров, кастрюля с супом и зажаренная курица.
— Алёна, — представилась Замразина.
— Юля, — сказала Шершина.
Велиар назвал себя. Замразина сидела на втором ярусе в красной ночной рубашке, на первом – Шершина в розовом топике и синих шортах. Они пили пиво.
— Присаживайся, — Шершина указала на место рядом с собой. Велиар присел, напротив села Машалова на табуретку.
— Может ты хочешь есть? – спросила она.
— Нет, спасибо, я не голоден.
— Жаль, а то я сама приготовила курицу очень вкусную. Попробовал бы.
— Хорошо, — Велиар отделил от курицы ногу и целиком засунул её в рот, а вытащил уже обглоданную кость, — спасибо, вкусно.
Но Машалова не слышала его похвалы, потому что таращила глаза на кость, которую Велиар положил на стол.
— Будешь пиво? – наконец, спросила она.
— Не откажусь.
Выпив немного, Велиар принялся делиться своими впечатлениями о фил. факе, Студенческом театре и филологах. Девочки слушали и переглядывались между собой. Шершина положила голову на колени Велиару. Велиар вдруг заговорил о литературе. Судя по лицам девочек, он сделал вывод, что это далеко не их тема. Почему – то заговорил про Ильфа и Петрова, упомянул Остапа Бендера.
— Я знаю его, — сказала вдруг Шершина, — это, у которого шарф намотан, — она сделала круговое движение рукой вокруг шеи.
— Да, это он, я тоже его хорошо знал, — ответил Велиар.
Ему становилось скучно с ними. Велиар зевнул.
— Ладно, приятно было пообщаться. Пойду я спать.
— Оставайся у нас, — предложила Шершина.
— Ложись со мной, — сказала Замразина.
— Не трогайте Валерочку, — улыбнулась Машалова и стала медленно гладить ногу Велиара своей ногой.
— Лучше бы вы держали невинным тело, чем мозг, или думаете, что непорочным мозгом оправдываете всё остальное, — Велиар окинул взглядом всех, — в вашем случае Горький давно уже должен выбросить свою шляпу и забыть про неё.
Девочки смотрели на него глупыми лицами. Вдруг зазвонил телефон Машаловой.
— Да, мой любимый! – ответила она, — с девочками разговариваем. Да, втроём, — она подмигнула Велиару, — ещё немножко поговорим и спать ляжем. Я люблю тебя, пока!
— Так у вас ещё парень есть!? – удивился Велиар, когда Машалова положила трубку.
— Ну и что? Он же далеко, а ты рядом, — мягким голосом ответила она.
— А вы знаете, что было у Гоголя из трёх букв, последняя «й»? – переменил тему разговора Велиар.
Девушки сильно засмеялись.
— Это рассказ «Вий», но по – вашему смеху понятно содержание вашего ответа. Как – нибудь в другой раз останусь, надо сначала на новом месте переночевать и освоится. Пойду, лягу в постель, забудусь сном. Спокойной ночи, — попрощался он, и, выходя, щёлкнул двумя пальцами.
В ту же ночь из комнаты 613 раздались крики. Оказывается, Машалова притащила ночью двух физиков для себя и Замразиной. В самый разгар, когда они с Замразиной прыгали на них, болты кроватей вылетели, и они упали. Замразина со своим партнёром на Шершину, а Машалова со своим на пол.

9 апреля.

«Всегда добродушным лицом» — интересную характеристику Саня мне дал.
Данная 613 комната находилась напротив нашей. Ну что сказать по поводу них? Вспоминается исторический случай Великой Отечественной войны.
Тогда еще немецкий врач предсказал исход войны, обследовав угнанных в Германию русских девушек от 16 до 27 лет. 90% из них были девственницами! Он написал Гитлеру письмо, где указал, что сомневается в победе, и советовал приступить к мирным переговорам, ибо нельзя победить народ с такой высокой нравственностью. Разумеется до Гитлера это письмо не дошло. А зря.
Ну а теперь сравните данный факт с вышеизложенными дамами? А ведь они такими с начала первого курса были. Какая нравственность сегодня у нас?
« — Понимаю… Я должна ему отдаться…
— Любая женщина в мире, могу вас уверить, мечтала бы об этом, но я разочарую вас, этого не будет».

Глава четырнадцатая. Как первокурсница пыталась полюбить Сыбугина.

На следующий день Велиар, дождавшись парней из университета, опять предложил пожарить картошки, ему очень понравилось, как готовит Дэви. Втроём они сели есть. В это время постучали, и зашла девушка. Велиар посмотрел на неё. Она была высокого роста, не худая и не толстая, словом среднего телосложения, с большими бёдрами и острым носом.
— А Юльчика нет? – спросила она.
— Нет, — ответил Дима.
— Дим, а ты сделал практикум? – спросила она.
— Да, — Дима встал и подал ей тетрадь.
Она ушла.
— Ты хорошо учишься? – спросил Велиар Диму.
— Пойдёт, пока без троек.
— Кто она такая?
— Подружка Сыбугина. Правда, только думает, что его подружка.
— А смотр первокурсников у вас был? – спросил Велиар.
— Конечно, был, но я в нём не участвовал.
— Расскажи мне про смотр и про неё с Сыбугиным, — Велиар указал головой в сторону двери.
Дима начал по порядку. Курс Сыбугина и Сереженьки занял второе место в смотре первокурсников, поэтому они приняли на себя обязанность готовить к смотру следующий курс. Взяв блокнот и ручку, Сыбугин пошёл по комнатам первокурсников в поисках талантов. Находившись два часа, он вернулся в комнату.
— Что – то не очень с этим курсом, — говорил он Серёженьке, — у тебя как?
— Так себе, — отвечал тот, который уже познакомился почти со всеми.
— Не понравились они мне, как – то странно смотрели, с каким – то презрением.
В итоге у первокурсников созрела своя мысль, они собирались после пар и репетировали. В начале октября прошлого года состоялся их смотр. Он представлял собой мюзикл. У всех были яркие костюмы, пели песни в особом стиле, показывали сценки и получили приз за оригинальность. Серёженька тогда часто ходил в другое крыло к первокурсницам обсуждать разные новости и узнавать подробности.
Сыбугин не любил пить с парнями в комнате. В общежитии он пил с другими факультетами, либо с физиками, либо с историками, а потом любил шататься по филологам. За три месяца до появления Велиара Дэви с Димой стали замечать, что Сыбугин сам не свой, с ними не разговаривал, был не очень весёлый, притаскивал фильмы на дисках и смотрел их по буку один без интереса. Так продолжалось около двух недель. Один раз Дэви с Димой пошли покурить, тогда шёл первый час ночи. К ним присоединился Сыбугин.
— Что мне делать? – сказал он парням.
— Что случилось? – спросил Дэви.
Оказывается, две недели назад пьяный Сыбугин зашёл в комнату к первокурсницам. Сам не понимая, что он делает, предложил дружбу Ане Поребряковой. Она не сразу приняла его предложение, но обратила на него внимание. Наконец, Сыбугин добился своего, и она приняла это предложение, после чего они уже стояли в коридоре и целовались. Наутро только Сыбугин понял, что натворил, но было уже поздно. После этого она бегала за ним, приходила в комнату к нему, приглашала к себе, кормила его. Он этим пользовался, но без особого удовольствия.
— Как мне теперь быть? – спрашивал он у парней, — сказать ей правду не хочу, боюсь расстроить.
— Не говори, если не хочешь, — равнодушно заметил Дима, — время всё покажет.
Между тем Аня Поребрякова приходила к ним в комнату, и если Сыбугина не было, то забиралась на его кровать и ждала. Один раз даже ночевала вместе с ним. Тогда Сыбугин подмигнул Диме:
— Эта уже четвёртая на моей кровати, — лукаво сказал он.
Обнявшись, они спокойно спали. Так прошёл месяц. Сыбугин всё притворялся влюблённым, хотя мог спокойно поцеловать знакомую девушку в губы, когда они с Поребряковой были одни в коридоре. Она обижалась и уходила, но продолжала любить его. Её подружки уже начинали намекать ему, почему уже целый месяц у них ничего не было. Сыбугин приходил недовольный в комнату.
— Я им импотент что ли? – говорил он обиженно.
Наконец, настал тот день, когда Сыбугина уже достали все. Он сбегал в магазин за противозачаточными средствами и ушёл на ночь из комнаты. Утром он вернулся.
— Всё, сделал я своё грязное дело – Поребрякова больше не девушка, — с удовольствием сказал он Диме.
Бедная Аня даже не могла подозревать, что это был первый и последний раз с Сыбугиным. Она весёлая приходила к нему, но он делал вид, что спит, потом шёл к ним в комнату, ел там и возвращался.
— Господи! – делился он впечатлениями с парнями, — как она мне заехала коленом между ног, когда решила больше не лежать бревном.
Поребрякова жаловалась подружкам. Они упрекали Сыбугина в том, что хоть раз в неделю надо уделять ей внимание ночью.
— Не ваше дело, — огрызался он.
В марте отмечали День Рождения Сыбугина. Гиблятуллина сама приготовила все блюда, первой сказала тост, наговорив ему очень много хорошего. Поребрякова сидела рядом с ним и очень злилась. Её разрывала ревность к Гиблятуллиной, она знала об их близости, но молчала. Сыбугин заметил это и, чтобы её успокоить, предложил ей блюдо, приготовленное им самим.
— Попробуй. Это рулет «Еврейский перчик», виртуозная штучка.
— А почему не она это делала? – сердито спросила Поребрякова.
— Дорогая моя, представляю её, пытающуюся соорудить в кастрюльке на общей кухне рулет «Еврейский перчик».
Поребрякова засмеялась. Как – то раз как всегда где – то нагулявшись, Сыбугин пришёл ночью в комнату. Дэви с Серёженькой уже спали, а Дима сидел за столом и что – то писал. Сыбугин забрался на свою кровать.
— Слушай, мне вся эта история становится интересной, — сказал он.
Дима в недоумении посмотрел на него.
— Какая история? – спросил он.
— Я уже полтора месяца хорошо питаюсь, мне делают подарки, помогают в учёбе. Хорошо, не правда ли?
— Ты про Аню?
— Про неё самую. Поначалу я волновался из – за неё, а теперь уже самому интересно, чем всё это закончится. Мне даже друзья говорят, что я веду игру до последнего, а потом раз и резко переворачиваю ситуацию. Это как пружина, которую сжимают до предела и отпускают, и она сама по себе распускается. И вот я хочу посмотреть, к чему всё это приведёт.
Дима усмехнулся.
— Она всё делает для меня, зачем мне её пока бросать. Она моя Ильза Нюдхальм.
Ильза Нюдхальм была персонажем главного спектакля Елены Эммануиловны, которая всё делала для своего любимого Рихарда. Рихарда играл Сыбугин в спектакле, и сейчас считал, что играет эту роль в жизни.
— Она похожа не на Ильзу Нюдхальм, а скорее на княжну Мери. И у тебя много общего с Печориным, чем с Рихардом, — предположил Дима, — Рихард очень умный, да и вдобавок обретает своё счастье. Знаешь про Печорина?
— Знаю, читал когда – то.
В апреле у Поребряковой был День Рожденья. Сыбугина не было полдня, часа в четыре он прибежал весь красный.
— Неужели я купил его, — сказал он, переводя дух.
— Что купил? – спросил Дима.
Сыбугин достал из пакета горшочек с фикусом.
— Это её любимый, пол – Челябинска оббегал, прежде чем нашёл. Надеюсь, получится откосить от постели.
Сыбугин оказался прав. Поребрякова очень обрадовалась фикусу, всем показывала его, говорила, какой у неё замечательный парень, а про постель даже и не думала. Сыбугин продолжал пользоваться её добротой и любовью.

10 апреля.

Да–да, знакомая история.
«Я никогда не делался рабом любимой женщины; напротив, я всегда приобретал над их волей и сердцем непобедимую власть…»
«Ты знаешь, что я твоя раба; я никогда не умела тебе противиться…»
«Княжна, вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы должны презирать меня».
Как всегда в точку, Михал Юрьич!

Глава пятнадцатая. Вести из деревни.

— Дурак он, — заключил Дэви после Диминого рассказа, — наоборот таких любить надо.
— Вот, вот, — добавил Дима.
В это время Поребрякова сидела у себя в комнате и разговаривала с Серёженькой. На ней была чёрная шляпа, похожая на ковбойскую. Она любила в ней ходить по общежитию.
— Вообще капец, — рассказывал Серёженька, — она так на неё смотрела, как на врага народа. Бедная Таня готова была сквозь землю провалиться.
Оба засмеялись. У Серёженьки каждый день был очень насыщенным новостями, которыми он щедро делился с девочками.
— А медичка как сегодня отжигала, когда делала перекличку! – продолжал он, — теперь у нас в группе учится Алёна Замрозина.
Оба опять захохотали. Смех у Серёженьки был громкий, очень контрастный с его лицом.
— Катифа со Стразовой опять сегодня разборки устроили на перемене!
— Что на этот раз? – с любопытством спросила Поребрякова.
— Катифа открыла окно, а Стразова сразу закрыла, типа ей дуло.
— Кошмаааар! – протянула Аня.
— Ещё бы, крики стояли на полфакультета, разнимать пришлось.
— А как ваш новый сожитель? – вдруг спросила Аня.
— Ну, как? – сказав тихо, Серёженька опустил глаза, и его лицо приняло обычный вид, — с виду нормальный, но мы ещё с ним толком не пожили, чтобы узнать лучше. Интересно, когда Сыбугин приедет, где он спать будет?
Услышав фамилию своего любимого, Аня немного вздрогнула, её что – то кольнуло изнутри.
— Подожди меня, пожалуйста, я сейчас, — она вышла в коридор. Когда она вернулась, лицо было хмурым.
— Он со вчерашнего дня не появлялся. Где его носит интересно? – задала она себе вопрос, — позвони ему ещё раз, я дозвониться не могу, — просила она Серёженьку.
— Звонил я уже несколько раз, никто не берёт трубку.
— Бабник хренов! – тихо прошипела Аня, — то Альфию поцелует, то с другими общается, а про Гиблятуллину я вообще молчу.
— Уделяй ему больше внимания, — решил посоветовать Серёженька.
— Я итак стараюсь, а он, как чеховский налим, скользкий, никогда не знаешь, где он.
Она вспомнила, как однажды выходила из общежития, и навстречу ей попался Александр Булгерников.
— А где Сыбугин? – спросил он.
— А я – то откуда знаю, — удивлённо ответила Аня.
Она со злостью вспомнила этот эпизод, но вида не подала.
— Ну, ладно, а как у вас с Анечкой Дюшиной? – спросила она, чтобы отвлечься от Сыбугина.
— По – тихоньку, — ответил Серёженька с улыбкой.
— Не прибедняйся, ты только с ней общаешься, — толкнула его в бок Поребрякова.
— Вообще – то я со всеми общаюсь, — хмыкнул Серёженька.
— Но с ней особенно, у вас же уже было… — с любопытством спросила Аня.
— Ну, было, только мы это… по – дружески, парня ведь у неё нет, — обычным своим голосом ответил Серёженька.
— Что даже без чувств, без любви? – удивилась Аня.
— Я же говорю, по дружбе.
— Интересные вы! Близости без чувств не бывает, — захохотала Поребрякова.
— В нашей суровой действительности всё может быть, а общага – самое суровое место. Может, со временем они появятся.
— Так ты серьёзно что ли? – уже без смеха спросила Аня.
— А я разве когда – то врал? – вопросом на вопрос ответил Серёженька.
— Как всё запущено! Хоть предохраняетесь?
— Конечно, всегда в шкафу неприкосновенный запас лежит.
В это время заиграл Анин телефон, пришла смс с Сыбугинского номера с текстом: «Аня, не знаю, что со мной случилось, меня забросили в какую – то непонятную деревню, далеко от Челябинска». Поребрякова вздохнула.
— Здравствуйте, я ваша тётя, ещё сюрприз, — сказала она.
Набрала его номер, но голос оператора сообщил, что абонент не доступен. Написала смс: «Что за шуточки тупые? Мой парень находится в Челябинске». На её удивление тут же пришёл отчёт о доставке. Она опять набрала номер, но снова услышала голос оператора.
— Не могу дозвониться, — сказала она.
Серёженька набрал со своего. В трубке заиграла «К Элизе» Бетховена, но никто не отвечал.
— Серёж, как может Сыбугин находится в непонятной ему деревне? – спросила она и показала ему смс.
— Меня тоже это очень удивило, — ответил Серёженька, — только вчера утром я видел его спящим на кровати, а днём его уже не было.
Тут телефон Поребряковой опять запиликал. Она прочитала вслух пришедшее смс: «Я не вру, без шуток, брошен в деревню гипнозом неизвестного. Сыбугин».
— Каким гипнозом? Какого неизвестного? Он же только вчера утром спал непробудным сном, — сказал Серёженька.
Поребрякова встала и заходила по комнате.
— Да это смешно. Это спал он или не спал. Как он мог оказаться в незнакомой деревне – это смешно, — последние слова она чуть ли не прокричала.
— Он просто пьян, — сказал Серёженька, — и кто такой этот неизвестный?
Поребрякова написала смс: «Брошен гипнозом какого неизвестного?» Снова пришёл отчёт. Они с Серёженькой ждали с нетерпением ответа. Телефон заиграл, Поребрякова прочитала про себя смс и ахнула. С открытым ртом она протянула телефон Серёженьке. Он взял его и прочитал вслух: «Тем, кто заселился в нашу комнату». Вдвоём они чуть ли не побежали в 616, заставши в ней Дэви за ноутбуком в наушниках и читающего Диму.
— Где Валерий? – не успевши вбежать, спросил Серёженька.
— Вышел куда – то, — не отрываясь от книги, сказал Дима.
Они с Поребряковой поплелись обратно в комнату. Вид у Поребряковой был жалкий.
— Нас кто – то разыгрывает, — сказала она.
— Может быть, кто его знает, — ответил Серёженька.
Вдруг телефон Поребряковой запиликал. Она прочитала вслух: «Доказательство – мой голос. Выкидывайте неизвестного из комнаты, пока он не натворил ещё что – нибудь. Сыбугин». Вслед за этим пришло голосовое сообщение с его номера. Поребрякова включила громкую связь, чтобы прослушать. Вместе с Серёженькой они услышали жалкий голос: «Анечка, это я, Сыбугин. Нахожусь в какой – то деревне у деда Макара. Это всё тот неизвестный». Запись закончилась. Оба сидели молча.
— Этого не может быть, — сказал Серёженька.
— Это его голос, — тихо сказала Поребрякова.
— Не понимаю, не понимаю, — затараторил Серёженька.
— Как он мог там очутиться?
Вдруг Серёженька встал.
— Я сейчас вернусь, подожди меня.
Он пришёл в свою комнату.
— Дэви, у тебя есть номер Валеры? – спросил он.
— Да, мы обменивались номерами.
— Дай, пожалуйста.
Дэви продиктовал.
— Спасибо большое, — Серёженька пошёл к Поребряковой и начал звонить.
— Куда? – спросила она удивлённо.
Тот только закивал головой.
— Да, да, — раздалось в трубке.
— Валер, ты?
— Я, а это кто?
— Это твой сосед по комнате Сергей.
— Чем могу быть полезен тебе?
— Скажи, ты видел вчера в комнате Юлиана Сыбугина?
— Да, он был в состоянии тяжкого похмелья.
— А ты не знаешь, куда он потом делся?
— Сказал, что пойдёт к физикам – девушкам в 408 комнату опохмелиться, а затем хочет продолжить веселье.
— Как продолжить? А не сказал, когда вернётся?
— Сказал «поразвлекаюсь немного и приду».
— Спасибо большое, — ответил Серёженька и отключился. – Ну, конечно, что я и говорил! Никакая это не деревня, он бухает у девчонок – физиков.
— Вот зараза, — Поребрякова со злостью швырнула телефон на кровать.
— Всё понятно, он ушёл к физикам в 408, напился, переночевал там, сейчас опять пьёт с девчонками и пишет оттуда.
— Ух, больно же ему обойдётся это веселье, очень больно, — Поребрякова смотрела на свои ногти, — слушай, можешь его пригласить сюда, а я здесь уж сама с ним разберусь.
— Хорошо, я сейчас.
Он вышел. Зазвонил его телефон, номер был неизвестным. Он взял трубку.
— Вернись обратно к Поребряковой, сидите там тише воды, ниже травы, и никуда не суйся, — раздался мужской голос в трубке.
— Сыбугин, ты опять шутишь? – сердито ответил Серёженька.
— Воронов, ты русский язык понимаешь? – голос начинал сердиться.
— Я русский язык не только понимаю, но даже изучаю, — меланхолически мягко ответил Серёженька.
— Тогда ты меня понимаешь! Вернулся быстро обратно, — послышались в трубке гудки.
Было уже далеко за полночь. Поребрякова одна не спала в своей комнате, ждала Серёженьку. Его номер не отвечал.
— Ну, за что? За что? – твердила она про себя.
Она посидела у себя на кровати, облокотившись спиной о стену. Затем слезла и села за кухонный стол. Посмотрев на телефон, налила себе чаю. Мысли вертелись у неё в голове: Сыбугин, деревня, неизвестный в комнате, гипноз. Она уже пять раз пересаживалась от кровати к столу, не находя себе места. Вдруг среди всего этого вороха мыслей какой – то странный голос зазвучал у неё в голове: «Общага – самое суровое место в суровой действительности». Поребрякова чуть не выронила кружку из рук. Голос был такой отчётливый, будто его хозяин находился в комнате. Аня стала бегать глазами по комнате. Сокурсницы все спали, никого лишнего в комнате не было. Ей показалось, что на её кровати кто – то сидит, точнее сказать чья – то тень. Она встала, тень тут же пропала. «Совсем нервы расшатались из – за него» — подумала Аня.
Наконец, дверь тихо открылась, и зашёл Серёженька. Под глазами у него стояли синяки, всё лицо было опухшее.
— Что у тебя с лицом? – спросила Поребрякова.
Серёженька всё рассказал. Он пришёл в 408 комнату, но, оказывается, там жили не девушки, а парни. Все были пьяные и накостыляли бедному Серёженьке, как только он туда вошёл. А Сыбугина он там не увидел.

11 апреля.

Если можно было бы здесь поставить смайлик, то я бы поставил кучу ржущих смайликов.
« — Вы видите, я играю в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль…
— Я вас ненавижу…»

Глава шестнадцатая. Конец пятого курса.

Дэви любил писать стихи, у него была целая тетрадка. Написав очередное стихотворение, он тут же его читал кому – нибудь, в основном это был Дима. Некоторые Дэвины стихи были написаны без рифмы, но с устойчивой метрикой, были большими и трудно воспринимаемыми, так как содержали кучу философских терминов и редких непривычных слов. Дима слушал внимательно, вдумываясь в каждое слово. Когда в комнату заходил ещё кто – нибудь, Дэви находил своим долгом тут же прочитать своё стихотворение. Дима же играл в Народном Студенческом театре в главном спектакле Елены Эммануиловны. Часто они с Серёженькой репетировали свои роли, иногда подглядывая в текст.
Покурив на балконе, Велиар пошёл в другое крыло. Он постучался в 602 комнату, это была комната, рассчитанная на двоих. На двери висела афиша Народного Студенческого Театра с главным спектаклем Штифтер.
— Да, — ответили из комнаты.
Велиар зашёл. В этой комнате жили Наташа Кондрюкова и Светлана Черехова. Наташа сидела на стуле и что – то рассказывала, Светлана лежала на втором ярусе.
— Здравствуйте, — поздоровался Велиар.
— Здравствуйте, — в растерянности ответила Наташа.
— Вы помните меня?
— Помню.
— Как чувствуете вы себя? Как ваша голова?
— Всё хорошо, голова давно зажила.
— Как учёба ваша? Всё тянете на красный диплом?
— Конечно.
— Как в Театре дела? Что – то показываете?
— Мы всегда показываем. На следующей неделе будет два спектакля и потом через неделю опять два.
— Какие спектакли? – спросил Велиар.
— На следующей недели по Пушкину, а через неделю главный спектакль.
— Я обязательно посмотрю.
Кто – то постучал в дверь.
— Да, — сказала Светлана.
Вошёл молодой человек в оранжевой футболке и серых шортах, в руке он держал какую – то бумажку.
— Кстати, тебя на днях Саша спрашивал, — обратилась Наташа к Светлане.
— Привет! – глядя на Светлану и улыбаясь, сказал молодой человек.
— Привет, Сашка! – тоже улыбаясь, сказала Светлана.
— Вот принёс, — он подал ей листок.
На нём была начерчена таблица по фонетике с обозначением безударных звуков в разных позициях.
— Спасибо большое, Сань! Всё расчертил как надо!
— Да не за что, — ответил тот. – Хотел сегодня в университете отдать, но не смог прийти. Как гос. сдала?
— Хорошо, Сань.
— Как в целом сдали?
— Пятёрки и четвёрки, троек нет.
— Везёт вам, вы уже сдали.
— Мы – то сдали гос экзамен! Но не расстраивайся, Сань, у вас всё впереди, так что наоборот вам везёт, — засмеялась Светлана.
— Ага, очень смешно, — закивал Александр.
— Да ладно, Сань, это не страшно. Сдадите, всё хорошо будет.
— Надеюсь. Спокойной ночи! – сказал парень и вышел.
— Спокойной ночи, Сань! – ответила Светлана.
— У вас сегодня гос. экзамен был? – обратился Велиар к Светлане.
— Да, пока только первый.
— А когда он заканчивается?
— Завтра последняя партия сдаёт.
— Понятно. Удачи с госами. Спокойной ночи.
Велиар вернулся в своё крыло. Студентки пятого курса Валерия и Анастасия, жившие в 618 комнате, готовились к государственным экзаменам, когда в их дверь постучали.
— Да, — ответила Валерия.
— Можно? – спросил Велиар, чуть – чуть приоткрыв дверь.
— Заходи, Сань,- ответил женский голос.
Велиар зашёл и закрыл за собой дверь. Это тоже было двушка. В комнате на полу сидели две студентки. Одна была чёрная, другая рыжая. Весь пол был усыпан бумагами и тетрадями, и в них копались девушки.
— Слушай, Сань, — сказала рыженькая. – Ты не знаешь…
С этими словами она подняла глаза. Увидев Велиара, она засмеялась.
— Ой, я подумала, что это Саня, — обратилась она к чёрненькой. Та тоже оторвалась от своего занятия.
— А ты кто такой? – спросила чёрненькая.
— Валера. Живу временно по соседству с вами в соседнем блоке. Как вас зовут?
— Меня Лера, — представилась чёрненькая, — а её Настя.
— Очень приятно. Чем занимаетесь? – он указал на пол и присел на корточки.
— Готовимся к госам. Завтра литературу сдаём, шпаргалки готовим.
— Трудно? – спросил Велиар.
— Вообще капец, в голове одна каша. Это же ужас, — воскликнула Валерия.
— Не говори, блин. За пять лет столько материала. Взять бы и сжечь читалку, — сказала Анастасия.
Валерия серьёзно посмотрела на неё.
— Читалку не получится сжечь, рукописи ведь не горят, — сочувственно закивала она головой.
Наступила пауза, затем обе девушки рассмеялись.
— Вы кого – то ждали? – спросил Велиар.
— Да Саню, на одном курсе учимся. Завтра все вместе сдаём.
— А русский когда сдаёте? – осведомился Велиар.
— Через неделю, — ответила Анастасия, — Саня обещался с карточкой помочь. Он в прошлом году мне полностью карточку сделал на экзамене.
— А ты разве сама не можешь? – спросил Велиар.
— Не могу. Не понимаю я русский вообще, хоть убей. Хотя дипломку делаю по русскому.
— А ты понимаешь в русском? – обратился Велиар к Валерии.
— Так, немного. Карточку я сама сделаю, а Саня проверит. Тогда он мне помог контрольную сделать, он шарит во всём.
— А дипломку ты по какому предмету пишешь?
— По литературе у Лескоздиной, у неё хоть похалтурить можно.
В дверь постучали.
— Да, — опять сказала Валерия.
Вошёл тот самый молодой человек, который был у Светланы, теперь в руках он держал стопку тетрадей. Велиар встал.
— Александр, надо полагать? – спросил он.
— Да, — ответил тот.
— Валера, — он пожал ему руку, — я вижу, вы везде успеваете.
— Стараюсь, — ответил тот.
— Сань, объясни мне образ Молоха у Куприна? – спросила Валерия.
— Не буду вам мешать. Удачи вам всем сдать, а вы заглядывайте к нам в 616, Александр, — сказал Велиар и вышел.
— Гос. экзамен по литературе – это ещё полбеды. Плохо то, что впереди ещё гос по русскому. Вот это беда, — заметила Анастасия, — Сань, ты помнишь?
— Помню, помню.
— Давайте сначала решим эти полбеды, — предложила Валерия, — ну так что там, Сань, по Куприну?
В каждом блоке было по четыре комнаты, две из них предназначались для двоих студентов и две на большую толпу. Во второй двушке этого блока жили Гиблятуллина и Сукченко. В одной большой комнате жили информатики, а в другой сокурсницы Серёженьки, одна из которых была Лилька, о которой упоминал Сыбугин. На этаже было два крыла, в каждом крыле по два блока. В третьем блоке жили филологи и информатики. В одной комнате опять – таки жили сокурсницы Серёженьки – Люся Лоботрясова, Ира Чертёвская и Катя Кольмарская, которые часто бухали с историками и ублажняли их, кроме одной из них Ани Дюшиной. Она любила, когда Серёженька приходил к ним в комнату и разговаривал с ней. Один раз он даже помогал ей на кухне, но наступил в подсолнечное масло на полу, которое она случайно разлила, и заработал синяк. После этого он не ходил на кухню. В двушках жили учащиеся четвёртого курса. Одну из них звали Юля Маракова. К ней всё время приходили две её подружки – Оля Назакова и Лёля Саракова, которые жили этажами выше и были тоже филологами, – и сидели у неё часами, иногда Юля ходила к ним. Эта троица всегда была неразлучна, как Вилли, Билли и Дилли, как Ниф – Ниф, Наф – Наф и Нуф – Нуф. На фил. факе они были тоже всегда вместе, как головы Змея Горыныча, как тройник, который втыкают в розетку. По соседству с Мараковой жила Галя Страшнакова, у которой были нарисованные брови. Когда её парень не звонил, хотя бы один день, она говорила всем, что плачет. Также в каждом крыле в конце коридора находилась отдельная комната вне блока. Во втором крыле в такой комнате жила Катифа с первокурсницами. И здесь она не могла нормально ужиться с однокомнатниками. На неё постоянно орали, но она стояла на своём. Впоследствии она взяла академический отпуск и училась с ними на одном курсе.
Госы сдавали в три дня, сдавало по пятнадцать человек в день. В первый день сдавала часть студенток, состоящая только из 402 группы, во второй день – только из 401, а в третий день – вперемежку. На следующее утро Анастасия, Валерия и Александр, которые входили в третью часть, пошли сдавать гос. экзамен по литературе. Комиссия состояла из председателя и трёх преподавателей. К полдвенадцатому уже все вышли и ждали результатов. В это время на фил. факе появился Велиар.
— Я немножко нервничала, когда отвечала, — говорила Валерия.
— Я вообще заикаться начала в конце, — смеялась Анастасия.
— А ты так всё непринуждённо и гладко отвечал, — говорила Валерия Александру, — я тебя слушала, не писала в этот момент. Только как ты мог не знать исследователей Булгакова?
— Зачем мне их знать? – оправдывался Александр, — в лекциях всё хорошо изложено, тем более «Булгаковскую энциклопедию» читал.
В это время они увидели Велиара. Девушки обрадовались ему. Он посмотрел на других студенток. Здесь были четыре кроснодипломницы – Маша Окурочкина, Лена Стращеева с 402 группы и Вера Бульбасова, Ира Свирина с 401. Маша узнала его.
— Привет, – сказала она не с особой радостью, — ты пришёл на учёбу?
— Нет, просто посмотреть.
— Ясно. А мы с девочками экзамен сдаём, — она показала рукой на Иру, Лену и Веру.
— На красный диплом все идёте?
— Да.
— Позвольте спросить, за что его вам вручат?
Наступила пауза.
— Как за что? Мы отлично экзамены сдавали, у нас хорошие знания — сказала Вера.
— А они у вас разве есть?
— Нет, нам его за красивые глазки дадут, — сказала Стращеева, иронизируя.
Общаясь с молодыми людьми, она любила иронизировать и шутить, как бы заигрывая с ними. В некоторых случаях вела себя, как маленькая девочка.
— Мне тоже так кажется, — сказал Велиар, — вот вы, например, ни разу не ответили на вопросы Ирины Александровны и отказались помочь Людмиле Тимофеевне по Чернышевскому.
— А ты откуда знаешь? – Стращеева посмотрела на Машу.
— Я присутствовал при этом, но только тайно, инкогнито так сказать. Хочу только сказать в вашу защиту, что вы на всё имеете свою точку зрения и активно участвуете во всех мероприятиях, поэтому прощаю вас.
В это время всех позвали. Главной новостью этого госа было то, что Вика Тупатова сказала, что сама лично помнит, как выступал Маяковский в жёлтой кофте. Когда все вышли, Велиар подошёл к ней.
— Вика, скажите: а Булгакова вы тоже помните?
— Нет, конечно. Булгаков умер уже давно, — голос у неё был низкий и грубый.
— Как!!! – воскликнул Велиар, — Булгаков бессмертен. Тогда скажите, кого вы ещё помните?
— Никого я больше не помню. Что за вопросы?
— Просто интересно как можно кое – как доползти до диплома на филологическом факультете и помнить только жёлтую кофту Маяковского.
— Вас это не касается! Следите лучше за своей учёбой, — громко сказала она.
— Мне не надо за ней следить. Я со всеми был знаком и очень хорошо их помню, особенно Булгакова. И вам помогу в вашей беде. Вам попробуют восстановить память, — раздался щелчок пальцами.
Вика оказалась в каком – то странном помещении, она лежала на койке. Кроме неё здесь были ещё четыре человека, но были они какие – то странные. Один бормотал себе под нос непонятные никому слова, другой всё время держался за голову и просил, чтобы ему её вернули, третьей в палате была женщина, которая была привязана к кровати и чертыхалась, требуя студенческий билет, четвёртой была девушка, которая тоже была привязана к кровати, но помимо этого у неё ещё во рту был кляп, потому что она постоянно говорила о своих впечатлениях. Зашла мед. сестра.
— Тупатова на процедуры, — сказала она.
Вика вышла из палаты и подняла голову. № 6 увидела она над дверью.
Валерии и Анастасии поставили «хорошо», Александру тоже поставили «хорошо», что удивило Валерию.
— Вы отвечали неплохо, но лаконично, — заметила ему Лариса Ивановна.

12 апреля.

Я же говорил, что Саня умный студент, правда, в те годы мы с ним особо не общались на литературные и исторические темы. Помню, что я как – то рассказывал ему про Жуковского. Ведь он многим молодым литераторам помогал – ходатайствовал о Пушкине перед Николам Первым, помогал Гоголю и даже высвободил из крепостной зависимости Шевченко. Имел влияние старик при дворе – был учителем Александра Первого и воспитателем Александра Второго.
«Его положение при дворе и репутация старейшего и величайшего после Пушкина поэта делали его выдающейся фигурой литературного мира».

Глава семнадцатая. Слава Ире!

В этот день Велиар зашёл в деканат. Чередосова даже сидя в своём кабинете улыбалась. Она всегда что – то делала: вырезала, чертила, клеила. Вся нужная ей информация была расписана на листках, кое – что было выделено маркером, кое – что подчёркнуто, кое – что было расчерчено в таблицу. Свой предмет у неё тоже имел подобный вид: все разборы и правила были в схемах и таблицах. Рядом с её столом стояло кресло для посетителей. Когда в этом кресле случалось сидеть студентам, Чередосова говорила мягко с улыбкой и в конце всегда добавляла:
— Ничего страшного, вас просто отчислят и всё, поймите это.
Велиар уселся в это самое кресло.
— Вы новенький? – спросила она.
— Типа того, — ответил он, — на вашем факультете тяжело учиться?
— Нелегко, надо стараться, много читать. Но студенты стараются, многие оканчивают с красными дипломами. Всё возможно, если захотеть.
— В ваших стенах каждый день находится несколько сотен студентов, сознательно, и я это подчёркиваю, решивших отдать пять лет своей молодости доске, указке и мелу.
Чередосова улыбалась. Она не смотрела на него и что – то вырезала.
— А главное детям, — добавила она.
— Они у вас здесь растут как в тепличных условиях. Вы прямо огородник, выращивающий, а затем собирающий свежий урожай. А многие из них портятся и пропадают.
— Странно вы рассуждаете, ведь есть такие, кто идёт работать в школу — она, наконец, посмотрела в его сторону, но в кресле никого не оказалось.
Кабинет Ваконько находился напротив деканата. Велиар заглянул туда. Перед ней сидел студент, она с ним беседовала.
— Вы мне клялись, что сдадите этот зачёт в среду? – говорила она.
— Я его итак сдал в среду, остались долги по семинарам.
— И когда вы будите их сдавать?
— На следующей неделе.
— Посмотрим, как вы это сделаете. Я буду каждый день вам напоминать про эти долги.
Студент вышел. Перед ней лежал листок, где были записаны должники и долги по предметам. Велиар зашёл и сел рядом с её столом. Она даже как будто не заметила его. Как и Чередосова, она перебирала бумаги, что – то писала, только делала всё быстро, как будто куда – то торопилась.
— Здравствуйте, Людмила Анатольевна!
— Здравствуйте, — быстро проговорила она, продолжая писать.
— Всё вы в делах, всё работаете.
— Да, работы полно. Вы что хотели?
— Просто так зашёл к вам.
Она посмотрела на него. Велиар широко улыбнулся. Ваконько заметила два клыка, торчащие из его рта. Тут же в её кабинете потух свет и заново включился. Она вздрогнула.
— Господи! Какие у вас страшные зубы.
— Хотите такие же? Я без проблем вам их сделаю, — засмеялся Велиар.
— Спасибо, меня свои устраивают. Вы кто такой?
— Студент вашего факультета, заочник, — радостно ответил Велиар.
— Я вас не припомню, — сказала она и стала перебирать листы.
— Ерунда, Людмила Анатольевна, — Велиар не переставал улыбаться.
— Надеюсь, вы без долгов?
— Какие долги, Людмила Анатольевна! – воскликнул Велиар.
— Тогда хорошо.
— Людмила Анатольевна, прошу принять мои наилучейшие и наигорячейшие приветы и пожелания. Успехов вам, родная, удач, полного счастья, побед, всего – всего.
Закончив свою пламенную речь, он встал и пошёл к выходу. Ваконько заметила, что от него не было тени на полу.
Велиар вернулся обратно к аудитории, где проходил гос. экзамен. Всем уже объявили оценки. Дверь была открыта, кто – то находился в аудитории, кто – то в коридоре. Некоторые общались с преподавателями по поводу диплома, некоторые просто делились впечатлениями. Велиару стали интересны две другие кроснодипломницы, которые разговаривали с Машей до объявления результатов и теперь стояли в коридоре и говорили между собой. Ира Свирина и Вера Бульбасова были неразлучными подружками. В учёбе всё делали вместе, сессии сдавали на «отлично». Игорь Ярославович Наваголов на всех семинарах спрашивал Иру первой, чтобы она задала тон. Студентки участвовали не только в факультетских мероприятиях, но и мероприятиях университетского масштаба. Ира Свирина недавно стала серебряным призёром «Педагогического дебюта», её поздравляли лично от кафедры. На третьем курсе они вместе с Верой Бульбасовой ездили в Петербург на конференцию, делали проект по психологии, на четвёртом курсе победили в олимпиаде по педагогике, на пятом курсе вместе делали презентацию по литературоведению, представляли американскую энциклопедию. Вера, как и Ира, начинала играть в Народном Студенческом Театре в главном спектакле Штифтер с первого курса. Поиграв там два года, она с успехом представила Штифтер свою инсценировку зарубежного произведения и ушла. Окончив четыре курса, Ира вышла замуж за звукорежиссёра Театра и тоже ушла. Вера была свидетелем на её свадьбе. Они не были высокомерными, всегда хорошо общались со всеми.
Учились на этом курсе ещё две студентки Юля Дурыкина и Света Орлова. Это был просто вверх тупизма. Они даже не пытались думать, сидели всегда вместе, смеялись на парах, доставая преподавателей. Игорь Ярославович, один раз не выдержав, подошёл к ним:
— Ну что, девчонки! Зачем пришли – то сюда? Ваш голосок и щебетанье уже достали, — он заглянул в тетрадь Орловой.
— Оригинально! Заголовок в начале страницы: «ского эпоса» — это что – то!
— Это он у меня не влез, — пыталась объяснить Орлова, но он уже шёл обратно на кафедру.
В такой тупости Орлова проучилась два года. Затем она очень сильно поругалась с Дурыкиной и дела в учёбе у неё пошли лучше. Она начала сессии сдавать без троек, потихоньку стала общаться с Ирой, учёба пошла в гору.
— Умница! Просто умница! – думала Орлова про себя, глядя на Иру. – Эх, я дура! Зачем я сразу так не училась? Зачем сразу с ней не общалась? Чего мне стоило, тупице! Дурыкиной всегда подражала, вела себя, как свинья. В итоге два года коту под хвост. Так тебе и надо, скотина! – она вспомнила, как первого сентября второго курса с воплями счастья бросилась обнимать Дурыкину после летних каникул.
Свете Орловой поставили «хорошо» на госе по литературе. Она действительно изменилась за пять лет. Велиар подошёл к Ире.
— Нравится учиться здесь? – спросил он её.
— Да, очень.
— Что именно понравилось за пять лет?
— Практика, которую проходили в прошлом семестре.
— Какой класс учили?
— Одиннадцатый.
— Значит, модернизм преподавали.
Ира замолчала и подняла глаза кверху, будто что – то вспоминая.
— Модернизм – это совокупность символизма, акмеизма и футуризма, — объяснил Велиар.
— Ну да, символизм там был, — вспомнила Ира, — вчера и позавчера такие странные события происходили в общежитии, — быстро переменила она тему разговора.
Велиар с серьёзным видом посмотрел на неё.
— Одни люди падали вместе с кроватями, другие исчезали бесследно, с третьими кто – то злые фокусы вытворял.
— Ира, ну как вам не стыдно, вы же грамотная девушка. Здесь врут, чёрт знает что, а вы повторяете.
— И ничего не врут. Мне лично очевидцы рассказывали.
— Я тоже хочу показать фокус, — он достал из кармана пиджака два тюбика с кремом, — вот возьмите. Я только прошу, не слушайте глупых разговоров.
— Спасибо большое.
Пока они разговаривали, Вера быстренько набросала небольшое стихотворение на листке – поздравление каждому члену аттестационной комиссии. Стихотворение было прочитано, и каждому преподавателю были вручены цветы. Все вышли и стали между собой обсуждать этот день, Велиар не торопился уходить. Он подошёл к Валерии и Анастасии.
— Интересно, сколько раз за пять лет вы услышали от Чередосовой, что вам нечего делать на фил. факе? – спросил он Анастасию.
— Последний раз она говорила на выпускном об этом, — ответила та.
— Больше вы этого не услышите, — успокоил её Велиар.
— Среднестатистический студент фил. фака в семестр это слышит раз пять, — сказал Александр, подойдя к ребятам.
— Неужели и вы это слышали? – удивился Велиар.
— Было дело на третьем курсе. Это же надо додуматься впихать в короткий семестр всего Достоевского, Толстого и Чехова. Ну, ничего, сдал задним числом.

12 апреля.

Ох, мы тоже с Катюшкой оба слышали эту фразу Чередосовой на старших курсах.
А у нас семестр по Достоевскому, Толстому и Чехову вела Лескоздина. Выше было сказано, что после защиты диссертации она стала строгой. Я бы сказал, что она стала высокомерной, самооценка у неё улетела в космос. Для нашего курса она стала устраивать собеседования по произведениям этих писателей, по каждому отдельно, да ещё ставить «зачёт – не зачёт». Как же мы психовали по этому поводу, но ничего – сдали.
«Сильные люди всегда просты».

Глава восемнадцатая. Виртуозная штучка.

Велиар вернулся в комнату в начале третьего часа. В комнате не происходило особых изменений: на столе по – прежнему была гора ксерокопий, учебников, разного рода книг. Дэви делал наброски стихотворения в тетради и читал их Диме, Серёженьки не было. Велиар был в хорошем расположении духа, ему хотелось чего – нибудь особенного.
— Слушай, Валерон, — сразу при появлении Велиара воскликнул Дэви, — послушаешь стих.
— Давай, с радостью послушаю.
Дэви начал читать с особой интонацией. Первое четверостишие было таким:
Ломаная кривая кардиограммы, в ночь открытые рамы,
В душе – драмы, на сердце раны, рано вставать,
А ещё не ложился… Весь день какой-то рваный,
Пусты глаза и карманы, но нет обмана в простой истине…
Сначала вроде можно понять, но затем Велиар догадался, что стихи Дэви действительно трудно воспринимаемы, даже уже чувствовалось по названию «Ломаная кривая кардиограммы». По содержанию стихотворения Велиар понял, что речь ведётся от лица парня, который говорит про себя и свою девушку. Только они вдвоём противопоставлены городу, они идут по жизни вместе, идут в никуда. Парень говорит девушке, чтобы та не оставляла его, и они дойдут до конечной цели, лишь бы ломаная кривая кардиограммы не превратилась в прямую.
— Мы когда – нибудь поподробней побеседуем об этом предмете, любезный Дэви, — сказал Велиар после прочтения.
— Хорошо, — отозвался тот.
— Слушай, ты знаешь, как делать «Еврейский перчик»? – спросил Велиар Дэви.
— Если память поднапрячь, то вспомню.
— Давай вспоминай и сделаем.
Дэви закатил глаза к потолку и стал перечислять, вспоминая последовательность приготовления блюда и загибая пальцы.
— Лаваш, плавленых сырков штук пять, несколько головок чеснока, майонез и кетчуп.
— Очень хорошо, я сейчас, — Велиар достал пакет и вышел.
Через минуту он зашёл с купленными продуктами.
— Мне бы так в магазин ходить, — удивился Дима.
— Всё, что нужно я взял, дело за малым.
Дэви натёр плавленые сырки, мелко нашинковал чеснок, всё это смешал, добавив майонез с кетчупом, и поджарил на огне. Затем эту массу закатал в лаваш, получилось четыре рулета.
— Теперь пусть постоит в холодильнике минут двадцать и будет готов.
— Замечательно.
— Он очень хорошо идёт под водочку.
— Комендантша мне запретила пить здесь, — сказал Велиар.
— Чтобы не пить в общаге, надо либо не жить здесь, либо быть закодированным или мёртвым, — ответил Дэви.
— Понял, — Велиар достал из пакета пол – литру.
— Я знал, что ты догадаешься.
Прошло двадцать минут. Дэви достал блюдо и один рулет нарезал кусочками. Перчик получился острым, так что очень хорошо подходил под закуску. Втроём сели за стол, на разливе был Дэви.
— Действительно, виртуозная штучка, — похвалил Велиар.
Дима пил меньше всех.
— Интересная ваша декан, — продолжал Велиар.
— Да, всегда улыбается, — подхватил Дима, — как только её сын терпит?! Я бы не выдержал каждый день видеть перед собой постоянно улыбающееся лицо с утра до вечера.
— Может она только в университете такая, — усмехнулся Велиар.
— Нет, на улице её можно встретить с таким же выражением.
— Тогда повезло сыну, что она полдня проводит в университете.
Постучали в дверь, зашла девушка с 614 комнаты. Эта была Тамара Никульева, учащаяся пятого курса, полная, с короткими чёрными волосами.
— Как живётся здесь? – спросила она Велиара.
— Отлично, повезло мне с сожителями.
— У вас даже присесть негде.
— Я бы тебе дал маленькую табуретку, но боюсь, она не выдержит.
— Ещё как выдержит!
— Как скажешь, — Велиар достал из – под стола низенькую табуретку.
Как только Тамара уселась на неё, одна ножка сломалась, и она растянулась на полу.
— Я предупреждал тебя. У этой табуретке есть один плюс: она низкая, значит, падать не больно.
Тамара без помощи поднялась. Дима залез к себе на ярус.
— Садись на моё место, — сказал он.
— Спасибо, — она уселась напротив Велиара. Димин стул был намного выше табуретки.
— Не желаешь выпить и закусить?
— Я не пью водку, а закусить можно, — она взяла большой кусок рулета.
— Зачем закусывать, если не пьёшь? Только закуску в еду превращаешь, — заметил Велиар.
Тамара что – то промычала в ответ набитым ртом. Велиар подождал, когда она прожуётся.
— Как гос. экзамен? – спросил он.
— Сдала на четыре, — уверенно ответила Тамара.
— Интересное дело. Не пьёшь, гос. экзамен на четыре сдала. Люблю общаться с умными и любознательными девушками. Какие книги ты любишь читать после пар?
— Я давно не читала после пар.
— А какую книгу прочитала последнюю?
— Не помню.
— Напрасно. Как насчёт стихотворений? Какого автора вы учили последний раз?
— В этом семестре у нас не было стихотворений.
— Назови хоть своего любимого писателя или поэта.
— У меня нет любимых писателей и поэтов, для меня они все одинаковы.
— А может ты сама сочиняешь? – Велиар посмотрел на тетрадь Дэви.
— Да что ты! Какая из меня поэтесса! – засмеялась Тамара.
— Совсем плохо. Что – то странное есть в непьющих девушках – филологах, которые не читают, не учат стихотворений, а только ходят по гостям и вдобавок завышают себе оценки. Они или халявщики, или в тайне считают себя Наполеонами.
— Ничего я не завышала.
Велиар сморщил лоб, поднял брови и замотал головой.
— Зачем же врать? У тебя тройка. Ведь это не первый случай вранья. Ты всегда завышаешь свои оценки по экзаменам в разговорах с одногруппницами. Ты хочешь сказать, что не глупее их, но ума от этого не прибавится. Это низко с твоей стороны. Стихи не сочиняешь, а про свои оценки с лёгкостью сочиняешь, — он щёлкнул пальцами.
Тут же ножки стула разошлись, раздался грохот в комнате. Тамара кое – как поднялась с пола и поспешила уйти.
— Тест на ум и любознательность она не прошла, — сочувственно сказал Велиар, — последнее время сталкиваясь с филологами, задаю себе вопрос: у них есть вообще мозги?
— Надо было ей сказать, чтобы помотала головой, — предложил Дима, — если бы услышали стук, значит, мозг имеется.
— В следующий раз надо будет так и сделать. Хотя есть умные люди на фил. факе, вот их можно назвать филологами, а не учащимися фил. фака. Надо вообще различать эти понятия, — согласился Велиар.
В очередной раз Дэви наполнил стаканы. Дима морщился после каждого раза, а Дэви пил так, будто в стакане была минералка. Велиар же сначала выливал всё содержимое стакана в рот и только потом глотал.
— Слушай, могу предложить проверку интеллекта филолога, – обратился к нему Дима, — задаёшь вопрос наподобие «Кто такой Базаров?» и оцениваешь интеллект по ответу: высокий – «главный герой романа Тургенева «Отцы и дети», средний – «что – то из Тургенева», низкий – «мы это не проходили».
— В последнем ответе может также быть «что – то знакомое» или «я уже где – то это слышала», — уверенным голосом подсказал Дэви.
— Надо будет попробовать, — жуя рулет, сказал Велиар, — я хотел устроить ей казнь твоими стихами, — он указал на Дэви, — но мозговой штурм не для неё.
— Ну вот, итак стульев мало, — обиделся Дима, глядя на обломки.
— Не переживай, — Велиар встал и сделал стул.
Дэви налил себе и ему, чокнувшись, выпили.
— Хоть бы пила тогда, если не любит читать и учить, по крайней мере, было бы этому оправдание, — с раздражением сказал Велиар.
— Читалка на фил. факе не пользуется большой популярностью, чем зеркало. Вот зеркало – очень престижное место, — проинформировал Велиара Дима.
— Вы всегда сами готовите? К другим не ходите? – решил сменить тему Велиар.
— Конечно, всегда сами, — ответил Дэви. — Один раз попробовал у девчонок поесть и до сих пор не могу забыть ни салата, ни супа. Они видимо решили тогда пожарить суп, а салат, судя по его виду, назывался «каша из помидоров».
— Оригинальное сочетание было в желудке, — засмеялся Дима.
— И оригинальная встреча с туалетом, — с отвращением сказал Дэви, — представляю, какая у них была очередь в блоке.
— Интересная теория получается, — сказал Велиар. — Надо положить в каждый туалет блока по книжке, которую требуется прочитать по программе. С таким питанием будет прочитана вся программа за короткий срок.
— Теперь готовим всегда сами, — сказал Дэви, — желудок дороже, чем программа.
— За отличное питание, — произнёс тост Велиар.
— Не такие уж мы и бедные студенты, потому что можем позволить себе большее меню, чем только водка и пара бутербродов, — откусывая рулет, сказал Дима.
В дверь постучали.
— Вот уже гости, — сказал Велиар, — войдите.
Перед ребятами возник Александр Булгерников, вчерашняя его одежда не изменилась.
— А вы не заставили себя долго ждать, — воскликнул Велиар.
— Всегда приятно посидеть и пообщаться с хорошими людьми, — ответил Александр.
— Угощайтесь, — Велиар пододвинул к нему тарелку с рулетом.
Александр сел на сломавшийся стул, взяв кусок рулета.
— А вот нам сегодня выпала честь пообщаться с вашей сокурсницей Тамарой в плане учёбы, — начал Велиар, — как она сдаёт экзамены?
— Да я как – то не интересовался. Помню, на прошлой летней сессии сдавали методику литературы, мне Маринка сказала, что она сдала на три, потому что Тома при ней сдавала экзамен. Хотя та потом мне доказывала, что сдала на четыре, уверяя, что Маринка ошиблась.
— Вы попали в самую точку, — вяло заметил Велиар, подперев рукой щёку.
— Не так давно писали тест, — продолжал Александр, — всего пять вопросов по литературе: 1. Назвать дату рождения А.С. Пушкина; 2. Назвать убийцу М.Ю. Лермонтова; 3. Какое было имя и отчество Островского? 4. Кто написал статью «Луч света в тёмном царстве»? 5. Назвать имя главного героя и имя его друга в романе «Отцы и дети».
— Ну и как же? – ухмыльнулся Велиар.
— Тома передо мной хвасталась, что всё написала верно, кроме убийцы Лермонтова и начала меня самого проверять.
Велиар рассмеялся.
— Во, даёт! – воскликнул он.
— Тест она написала верно, потому что сидела рядом с отличницей. Полкурса мечтали быть на её месте, — закончил Александр.
— А про Лермонтова специально пропустила, чтобы не спалиться, — дополнил Дмитрий.
— В её случае надо было ответить так «я знаю убийцу Лермонтова, только он не убийца, а поэт», — добавил Дэви.
— Именно, этот ответ как – никак характеризует всех, — наконец, подвел черту под всем разговором Велиар.

13 апреля.

Мне вообще нравится роман «Отцы и дети». Он имеет двойной смысл. Во – первых, отражает конкретно – историческое время – в 60 – е годы 19 века в общественной жизни страны дворян стали смещать разночинцы – демократы. Борьба либералов и демократов или, как называет Тургенев последних, нигилистов показана в романе. Мелкие, слабовольные дворяне, с ограниченными интересами, изжившие себя противопоставлены энергичному, грубому практику – материалисту Базарову. Поначалу кажется, что правда на стороне Базарова. Это проявляется в ключевом эпизоде романа – споре Базарова с Павлом Петровичем. Да и симпатия Тургенева явно на стороне Базарова, хотя Тургенев сам был дворянином и относился к поколению отцов. Но стоило Базарову полюбить и к тому же ещё неудачно – вся его теория нигилизма летит в тартарары.
Но мне больше нравится второй классический мотив в романе – конфликт поколений, отцов и детей: каждое новое поколение отрицает ценности старого и приносит что – то своё. Мораль из этого – нельзя так поступать с тем культурным багажом, который достался нам от отцов, мы должны его перенимать и передавать своим детям. Отсюда следует мысль о преемственности поколений.
Для нашего поколения это как – никак актуально. Конечно, наше поколение более продвинутое, компьютеризированное. Но в этом и есть главная причина, ведущая нас к пропасти. Достаточно вспомнить Свету из ламповой, о которой я говорил выше.
«Нам дорога цивилизация, да-с, да-с, милостивый государь, нам дороги ее плоды».
«Однажды я с покойницей матушкой поссорился: она кричала, не хотела меня слушать… Я наконец сказал ей, что вы, мол, меня понять не можете; мы, мол, принадлежим к двум различным поколениям. Она ужасно обиделась, а я подумал: что делать? Пилюля горька — а проглотить ее нужно. Вот теперь настала наша очередь, и наши наследники могут сказать нам: вы мол, не нашего поколения, глотайте пилюлю».

Глава девятнадцатая. Погребение знаний.

Наступил выходной, то есть первый выходной Велиара в общежитии. Комната напоминала сонное царство. Серёженька спал, отвернувшись к стене, а когда поворачивался лицом к комнате, то обязательно накрывался с головой. Дэви любил спать на спине, Дима же всегда лицом к стене. На этаже было мало народа, большинство разъехалось по домам.
В двенадцатом часу стали по – тихоньку просыпаться. Дэви слабо открыл глаза, протёр их и надел очки, но оставался лежать. Дима перевернулся на спину и лежал с открытыми глазами. Серёженька, только проснувшись, схватил телефон и стал просматривать все смс, потом вышел из комнаты. Велиар уже сидел за столом и пил чай.
— Прошу составить мне компанию! – пригласил он Дэви и Диму.
Дэви соскочил быстро, его морозило всегда с утра, а с похмелья тем более. Дима сел на кровать, посидел пару минут и только после этого пошёл к столу. Дэви любил кофе три в одном, всегда его брал на сдачу в магазине, Дима всегда предпочитал чай. Чаепитие проходило молча. У Дэви с утра был болезненный вид, а у Димы не выспавшийся. После половины выпитого стали приходить в себя, особенно после того, как Велиар достал из холодильника оставшийся рулет.
— Он как – никак кстати! – обрадовался Дима.
— Ыгы, — промычал Дэви.
Все с аппетитом доели рулет.
— Скучно что – то у вас в выходной, — зевнув, сказал Велиар, — хоть бы зашёл кто – нибудь.
— Кто зайдёт? Все домой уехали, — вполголоса ответил Дима.
Допив чай, Дэви принялся читать очередное фэнтази, а Дима продолжал сидеть за столом с унылым видом.
В дверь постучали.
— Ага, значит, не все уехали, — обрадовался Велиар, — войдите!
Вошла девушка низенького роста с короткими светлыми волосами, и с каким – то странным лицом, как будто у неё было паника. Это была Ира Чертёвская.
— А где Серёжа? – спросила она громким голосом. Человек, не знавший Иру, мог бы действительно предположить, что она в смятении, но Велиар наоборот заулыбался.
— Хоть кто – то посетил нас сегодня, — улыбался он ей, — а то скучно нам втроём!
— Как может быть вам скучно? Нас тоже трое и нам не скучно, — Ира, когда говорила, то бегала глазами от одного к другому.
— Везёт вам, — с грустным лицом ответил Велиар.
— Будет скучно – заходите, мы в 621 комнате живём, — улыбнулась Ира, и голос её стал мягче.
— Обязательно сегодня придём, — тоже мягким голосом ответил Велиар.
Ира ушла.
— Это уже второе приглашение, — заметил Велиар, — пойдём все вместе.
— Зачем? – спросил Дима.
— А вы будете моей свитой.
Через пятнадцать минут дружная компания уже заходила в 621 комнату. Велиар посмотрел на жителей этой комнаты. У Люси Лоботрясовой лицо было опухшее и сонное, Катя Кольмарская выглядела пободрее. Дружная компания села к столу.
— Мы вас не отвлекли? – спросил Велиар Иру.
— Нет, мы всё равно ничего не делали.
— Наверное, отходили после вчерашнего бурного вечера? – опять спросил Велиар.
Дима с Дэви засмеялись, девушки посмотрели на него.
— Есть такое, — ответила Ира.
— Скоро сессия, надо готовиться, — вдруг почему – то сказал Велиар.
Ира только фыркнула, Люся сонным лицом смотрела на парней, Катя тоже молчала.
— Рано ещё о сессии думать, — сказала Ира, — ещё две недели до неё.
— Ммм, а когда пора будет? Надо ведь тексты читать.
— Во время сессии всё сделаем, — отозвалась Люся.
— В кратком изложении прочитаем, — добавила Катя.
— Так ведь ещё же теория, столько материала изучать, — не унимался Велиар.
— А ночь для чего? Всю ночь можно готовиться, — своим привычным громким голосом сказала Ира.
— В ночь перед экзаменом студенты многое узнают, чего не знали весь семестр, — задумчиво сказал Велиар.
— Уже три сессии так сдали, ничего страшного, и эту сдадим, — сказала Люся.
— Ага, выйдем на балкон и крикнем «халява ловись» и всё хорошо будет, — поддержала её Катя, — ещё бывает, стучим зачёткой об стол.
— Стучать зачёткой, чтобы хорошо сдать экзамен – это вчерашний день, попробуйте постучать головой о деканат, чтобы появились мозги, — предложил Велиар.
— Ага, сейчас, — очень громко воскликнула Ира, — сам стучи, если тебе надо так, а мы лучше несколько ночей не поспим.
— Главное, чтобы ночь перед экзаменом не превратилась в Варфоломеевскую, а то принесёте ещё кого – нибудь в жертву, — решил высказаться Дэви.
— Если только Аню, — Ира указала на кровать Дюшиной.
Велиар посмотрел на её кровать. Стена рядом с этой кроватью была исписана всякими неплохими словами в адрес Дюшиной.
— Она скорее будет напоминать Вальпургиеву ночь – три ведьмы при свете лампы колдуют над горой конспектов и текстов, потому что не знают, что с ними делать, — дополнил мысль Дэви Дима.
— Это вы писали? – Велиар указал на надписи на стене.
— Конечно, мы, больше некому. Ботаничка хренова, — буркнула Люся.
— Что же вы так о той, с которой живёте второй год!? Она хорошо учится?
— Да, отличница.
— Это очень хорошо! Хоть кто – то в этой комнате с головой.
— И мы с головой! – отозвались все трое.
— У кого голова, а у кого образовавшийся нарост на плечах. Даже головы мало, надо, чтобы в ней были ещё мозги. Трамвая на вас нет, — вздохнул Велиар.
— Нет трамвая, можно предложить отличное средство – табуретин, всегда помогает, — воскликнул Дэви.
— Я даже метод Дмитрия применять не буду к вам, не смотря на то, что «Отцы и дети» проходят ещё в школе. Ладно, парни, пойдём обратно, — зевнул Велиар.
— Хотите быть умной – поменяйте пол, — только и успел сказать в дверях Дима.
Троица зашла обратно в свою комнату. В коридоре они увидели Аню с Серёжей, которые увлечённо о чём – то говорили. Дима с Велиаром сели опять за стол.
— Дааа, — протянул Велиар, — сколько интересных людей живёт здесь.
В дверь опять постучали.
— Ещё кого – то несёт, — сказал Дима.
Зашла девушка среднего роста с тёмными волосами. Это была Екатерина Ваинова, которая училась на курсе Серёженьки и Сыбугина.
— К вам можно? – спросила она.
— Да, конечно, — улыбнулся Дима, — чай будешь?
— Не откажусь, — она подсела к столу.
— Скажите, — сразу начал Велиар, — вы тоже начинаете учиться только по ночам во время сессии?
— Стараюсь в течение семестра, вот в прошлом году одна из первых собеседование сдала по зарубежной литературе, хотя и ночами тоже готовимся, волнение всё – таки.
— Я ещё не видел умных людей с вашего курса, — продолжал Велиар.
— Наш курс вообще странный. В первую сессию на первый экзамен пришли только к десяти часам сразу полкурса, — смеялась Екатерина.
— Ваш курс начисто произвёл погребение знаний, столько безмозглых людей.
— А зачем им мозги? – поправлял Велиара Дима, — это же бабы, а у них всё построено на инстинктах: побегать полдня по магазинам, похвастаться перед подругами купленными штучками, дословно пересказать весь разговор с молодым человеком, обязательно позавидовать другим девушкам, показать все фотографии в телефоне и фотоаппарате, если он есть, и передать всё, что услышала и увидела за весь день подругам обязательно с личными комментариями.
— Ты ещё забыл про вынос мозга парням – что в свои 19 – 20 лет она потратила лучшие годы на него, — послышался с верхнего яруса голос Дэви.
— В этом ты не совсем прав, Дима, — возразила Екатерина Валоконеву, — я, например, могу после пересказа всего увиденного и услышанного с лёгкостью пересказывать прочитанные тексты.
— Это радует, — сказал за Диму Велиар.
В комнату опять постучали, и зашёл Александр Булгерников.
— Всем привет, — поприветствовал он дружную компанию.
— Привет, Фёдорыч, — ответили ему Екатерина с Димой.
— Здравствуйте, Александр, — сказал Велиар.
— Вас из коридора слышно, вы что – то так бурно обсуждаете.
— Да, я имел честь посетить нескольких филологов курса Екатерины, — Велиар указал на неё рукой, — я не в восторге.
— А что тут странного? – удивился Александр, — даже если скажешь филологу «Ты – дура в юбке», в ответ только услышишь «Я не ношу юбки. Ха – ха – ха». То есть она ещё думает, что сама посмеялась над тобой.
Все засмеялись.
— Хотя это действует не только на филологах, — задумчиво ответил Александр.
— На пятом курсе помогаешь им учиться, — он указал большим пальцем в сторону комнаты Анастасии и Валерии, — но и не только им – другим сам фонетический разбор делал полностью. Они сами могут только слово «сон» разобрать по составу, ну, и ещё транскрипцию сделать.
Опять послышался смех в комнате.
— Русоведы требуют, чтобы студент мыслил логически, а литературоведы – чтобы мыслил абстракцией, поэтому после выпуска получаются невротики и дебилы, — продолжил мысль Александр.
— А парни могут мыслить когда надо логически, а когда надо – абстракцией, только нельзя писать диплом одновременно по двум предметам, — завершил мысль Дэви.
Он посмотрел в сторону Екатерины, думая, что обидел её, но та только усмехнулась.
— Фёдорыч, вот напишу дипломку по литературе – пусть Наваголов позлиться, — сказала она.
— Может сделаем мою любимую картошку? – предложил Александр, чувствуя сильный голод.
— Только, Валерон, предупреждаю сразу, — сказал Дэви, слезая с кровати, — Фёдорыч работает оперативно: горячий суп может хлебать ложками.
— Буду иметь ввиду, — ответил Велиар, — надеюсь, Екатерина, вы составите нам компанию?
— Конечно, составлю, — улыбнулась Екатерина.
Картошку нажарили полную сковороду, и все с аппетитом уселись за стол. Велиар заметил, что Александр действительно ел быстро.
— Вы, наверное, очень голодны? – спросил его Велиар.
— Я всегда голоден, особенно после учёбы, — без стеснения ответил Александр.
— А я понимаю Фёдорыча, — ответил Дима, проглотив очередную порцию, — студенческая жизнь такая: и кипяток будешь быстро есть, и бич – пакет сухим съешь, предварительно полив его майонезом.
— Ну, с майонезом – это ещё шикарно, — заметила ему Екатерина.
Несколько секунд в комнате стояло одно жевание – все с аппетитом ели картошку. В дверь опять постучали.
– А к обеду народ – то прибывает, — сказал Велиар, — да – да.
Вошла Тамара и сразу потянула носом.
— Как вкусно у вас пахнет, — она сразу подсела к столу, — надоело мне уже читать.
— Вы начали читать? – с удивлением посмотрел на неё Велиар.
— Журнал читала, в конце гороскоп был.
— Понятно, — лицо Велиара приняло прежнее выражение, — тогда всё в порядке. Ну, что в гороскопе?
— Про меня сказано, что я либо пойду на второе образование, либо заведу семью, — улыбаясь, ответила Тамара.
— Заводите семью, даже и не думайте, — сразу же сказал Велиар, — второе высшее вы не потянете.
— Санька, а ты когда женишься? – решила резко переменить непонравившийся разговор Тамара, — я хочу на свадьбе погулять.
— Понимаешь, — прожевавшись ответил Александр, — это личная жизнь человека. Слово «личная» подразумевает то, что эта часть жизни касается одного конкретного человека, и никто не имеет права совать туда свой нос.
— Тебе же двадцать четыре, ты уже старый, — заметила Тамара.
Александр поперхнулся и стал кашлять.
— Ни фига себе! – выдавил он покраснев от натуги, — мой отец не старый, а я старым вдруг стал.
— Понятно, — сжав руки в замок на животе, ответила Тамара.
Поняв, что разговор с Александром не лучше, чем с Велиаром, Тамара ушла.
— А всё – таки хорошо было бы завести девушку с фил.фака, — стал мечтать Дима, — каждый день видеть её, встречаться на переменах, гулять по университету, помогать друг другу в учёбе, всё делать вместе.
Он посмотрел на Екатерину.
— Хорошо же, правда? – спросил он её.
Екатерина улыбнулась ему.
— Хорошо – то хорошо, — ответил вместо Екатерины Александр, — но не дай Бог поссорятся, и будут мозолить друг другу глаза каждый день. А если расстанутся? Это же ещё хуже.
— Что – то, Сань, настрой у тебя сегодня не очень, — засмеялся Дима, — а ещё лучше снимать вместе квартиру, тогда будет место, где мириться.
— Всё – то у тебя так просто, — вздохнул Александр.
— Надо оптимистически смотреть на жизнь, — улыбка не сходила с Диминого лица.

14 апреля.

Оооо! Первая половина главы – это как раз про то, о чём я писал вчера, говоря о романе Иван Сергеича. Только в Санином романе эта мысль выражена жёстче. Можно подвести черту всей второй части, вспомнив план Алена Даллеса по умственной деградации людей.
«И мы бросим все, что имеем: все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание людей!
Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России.
Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного и необратимого угасания его самосознания. Например, из искусства и литературы мы постепенно вытравим его социальную сущность; отучим художников и писателей – отобьем у них охоту заниматься изображением и исследованием тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино – все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства.
Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства – словом, всякой БЕЗНРАВСТВЕННОСТИ… Будем браться за людей с детских, юношеских лет, и главную ставку всегда будем делать НА МОЛОДЕЖЬ – станем разлагать, развращать и растлевать ее».

Глава двадцатая. Судьба «серебряного века» определена.

Что такое «Поэзия Серебряного Века»? Это целая культурная эпоха, возникшая на рубеже 19 – 20 веков, оставившая позади себя «век золотого романа», который утвердил в русской литературе направление реализма. «Серебряный век» отрицал метод реализма, противостоял ему, выдвигая свои методы, следовавшие один за другим – символизм, акмеизм и футуризм, но хотя опиравшийся на традиции Достоевского и Толстого. В совокупности это направление получило название модернизм, но на борьбу с которым вышли новые реалисты – Куприн, Бунин, Горький и другие. Символизм впервые зародился во Франции, футуризм – в Италии, а акмеизм явился самобытным русским явлением. Перенося на русскую почву символизм и футуризм, поэты создавали своё видение мира, которое в большей степени было пессимистическим, отчего их называли декадентами. Они писали целые манифесты своих течений, подтверждая эту теорию практикой, то есть стихотворениями. Футуристы собирались в кафе «Бродячая собака» и читали свои творения, выступали со сцены в эпатажных костюмах, отстаивали свои позиции в поэзии. Закончилась эта эпоха трагически – социалистической революцией и гражданской войной, которые пагубно отразились на многих судьбах поэтов.
Именно про эту эпоху Велиар спрашивал Иру Свирину и собеседниц на Алом Поле, а также видел книгу на полке Сыбугина. До Ириного курса «Серебряный Век» преподавала Эльвира Степановна. Это была очень умная женщина, она рассказывала не торопясь, медленно и обстоятельно. Но затем эта великая и сложная эпоха была отдана на преподавание Татьяне Валерьевне Самосадовой на очень долгое время. Мало того, что Самосадова диктовала всё по своим бумажкам, она ещё делала это быстро. За пару студенты исписывали четыре – пять листов. Когда она, наконец – то, отрывалась от бумажек, чтобы что – то уточнить или дополнить, то скороговоркой выплёскивала всю информацию, будто хотела быстрей выговориться.
— У Самосадовой в голове каша из статей, монографий и собственных мыслей, которую она в беспорядке выдаёт студентам, — говорил Александр Булгерников, который весь семестр сидел на первой парте перед Самосадовой.
— Горький написал свою знаменитую трилогию, — тараторила на лекции Самосадова, — «Детство», «Отрочество» и «Юность».
Вдруг у неё включился ступор, она резко оборвала речь и уставилась в одну точку, опустив голову.
— Что – то я не то сказала! – опять протараторила Самосадова.
— «Детство», «В людях», «Мои университеты», — поправил Александр.
— Правильно, — и лекция приняла прежний характер.
Самосадова видела даже плюс своего диктования в том, что студенты не разговаривают на паре. Иногда на пару студентки приходили прямо из буфета, неся с собой всё купленное там.
— Девочки, не приносите сюда свою еду, для этого есть специальные зоны, — сделала она замечание.
— Зоны??? – удивился Александр.
Но Самосадова промолчала. Курс «Серебряного Века» начинался с общих вопросов, потом переходил к реалистам, а затем – к символизму.
— Блок сам не понял, что написал, — говорила она о поэме «Двенадцать», отрываясь от своих бумажек.
Но, заметив недоумение на одних лицах студенток и услышав говор от других, решила продолжить диктовать.
— После двенадцати Блок ничего не писал, то есть после поэмы «Двенадцать», — поправилась Самосадова.
Как говорила Маша Окурочкина, Самосадова в конце семестра устроила литературное кафе. Весь курс разделился на три группы, которые представляли собой символистов, акмеистов и футуристов. Окурочкина, Стращеева и ещё одна организовали это мероприятие и были ведущими, изображая муз символизма, акмеизма и футуризма. Первый конкурс представлял собой угадывание по портрету поэта. Александр Булгерников отгадал большинство портретов, благодаря чему команда вырвалась вперёд.
— Очевидно, что самым начитанным сегодня оказался Александр, поаплодируем ему, — сказала Стращеева.
Затем были конкурс угадывания стиха и его поэта по зашифрованным строчкам, причём строчки были зашифрованы антонимами слов, чтение стихотворений о том предмете, который вытащит муза из коробки, приведение примеров всех размеров стиха. А также каждая команда представляла небольшую сценку, которую они подготовили заранее. В итоге победила команда акмеистов, в которой участвовали Александр, Светлана Черехова, Ира Свирина, Вера Бульбасова и другие.
Но самое страшное было впереди – экзамен по «Серебряному веку». В конце семестра было исписано две девяносто шести листовых тетради, и это надо было выучить. Кроме того надо было выучить тридцать четыре стихотворения, любых два из которых Самосадова спрашивала на экзамене.
— Русская литература бросается из крайности в крайность, — говорила Светлана, — два семестра подряд пытали романами, теперь семестр поэзией.
Александру Булгерникову поставили «удовлетворительно» за экзамен, потому что он плохо ответил вопрос по Гумилёву, но его стихотворение рассказал без ошибок.
— Ну, за что! – говорил он Самосадовой, — судьба Гумилёва итак сложилась трагически, а вот тут ещё и вы!
В понедельник Велиар пошёл на фил. фак, изрядно соскучившись по нему за выходные. В коридоре он увидел Татьяну Валерьевну, которая разговаривала со своей дипломницей. Подождав немного, когда разговор закончится, Велиар подошёл к ней.
— Здравствуйте! Скажите, откуда пошёл русский символизм? – спросил он таким же тоном, как и на Алом Поле.
— Русский символизм начался с манифеста Мережковского, — протараторила Самосадова.
— Очень хорошо! А почему вы считаете, что Блок не понял, что написал?
— Потому что он сам не знает, для чего в поэме нужен образ Христа.
— А по – вашему там нужен образ дьявола?
Самосадова задумалась.
— Этот образ как – никак подходит к этой поэме, — сказала она с серьёзным лицом.
— Объясните своё мнение.
— Все ужасы и кровь революции должен возглавлять дьявол.
— То есть вы считаете, что дьявол настолько плохой? – сведя брови, спросил Велиар.
— Конечно, это олицетворение зла.
— Мда, слышал бы вас мой отец, не сладко бы вам пришлось. А если услышал бы Блок, как вы его преподаёте, он бы задолго до смерти застрелился.
— Острить не обязательно, молодой человек! – повышая голос, сказала Самосадова.
— И так распоряжаться «Серебряным веком» тоже, отдохните немного, вернее сказать пусть от вас отдохнут, а то ещё диплом не защитят. Кстати, разберитесь с поэмой сами, — подхватил Велиар, щёлкнув пальцами.
Вернулся он в комнату часам к трём. Дима с Дэви сидели за столом и что – то бурно обсуждали. Велиар, не говоря ни слова, подсел к ним пить чай, даже не слушая их.
— Слушай, Дэви, — сказал Велиар, дождавшись паузы между разговаривающими, — мы можем сегодня приготовить что – нибудь особенное?
— Картошка уже надоела? – засмеялся Дима.
— Могу предложить сделать кролика, — подумав, сказал Дэви.
— Отличная мысль! – обрадовался Велиар.
Готовкой занимался один Дэви, потому что только он умел обращаться с крольчатиной. Через пару часов в комнате собралась вчерашняя компания. Дмитрий сходил за Екатериной, пригласив её на столь эксклюзивный ужин, а чуть позже заглянул Александр, которому очень понравилось здесь. Все дружно уселись вокруг стола и стали есть крольчатину. Было очень вкусно и аппетитно, минут десять в комнате стояла тишина, прерываемая стуком вилок и звуком жевания.
— А вот интересно, — насытившись, начал Велиар, — все же вы читали поэму «Двенадцать» Блока?
— Да, конечно, — ответили друзья.
— Вы никогда не задумывались, зачем Блок вставил в поэму образ Иисуса Христа?
— Блок боялся революции, — начал Александр, — поэтому образом Христа призывал к гуманности, хотел сказать, что революция должна проходить без террора и крови.
Все молчали.
— Революция у него соотносится с природной стихией в самом начале поэмы.
Велиар слушал с серьёзным видом, иногда кивая головой.
— А разве в поэме написано, что Христос стоит во главе народа? – решила высказаться Екатерина, — он идёт впереди, а красноармейцы сзади него. Вам не кажется, что они его гонят штыками и этим самым изгоняют веру из государства.
Велиар улыбнулся.
— Мне ваша версия больше нравится, — ответил он.
— Они его не только гонят, но и стреляют в него, — решил поддержать Екатерину Дмитрий, — помните слова: «эй, кто там, выходи» и после этого раздаются выстрелы.
— То есть вы согласны с Екатериной? – спросил Велиар.
— Да, вполне! Я как – то читал его дневники, где его спросили об образе Христа. Он ответил, что в метели он видит только Христа.
— Хорошо, а как ты считаешь? – обратился Велиар к Дэви.
— Да мне вообще по фигу, я только фэнтази читаю, — равнодушно ответил тот.
Сама Самосадова оказалась в каком – то странном месте. Ничего не было видно, кругом стояла кромешная темнота, шумела вьюга, стоял собачий мороз, где – то слышались выстрелы. Самосадова пошла наугад по темноте, вскоре поняла, что стоит на мостовой. Прижавшись к ограде, она стала в ужасе оглядываться. Вдалеке виднелся огонь, Самосадова пошла к нему. Подойдя ближе, увидела, что рядом сидел и грелся закутанный в шинель человек.
— Простите, пожалуйста, — обратилась к нему Самосадова, наклонившись над самым ухом человека, потому что громко выла вьюга.
Человек повернул к ней своё худое продолговатое лицо, Самосадова узнала в нём Блока.
— А…где я… нахожусь? – заикаясь, спросила она.
— В революционном Петербурге, — с постной физиономией ответил он и повернулся к костру.
— Как… — только произнесла Самосадова.
— Шли бы вы отсюда, — не поворачивая к ней головы, продолжал поэт, — здесь небезопасно.
В это время близко с Самосадовой раздались выстрелы, и появились двенадцать красноармейцев, ружья они держали впереди себя.
— А вот и Катя, — крикнул один из них, побежав на Самосадову.
— Я не Катя, — только успела крикнуть Самосадова и побежала в темноту.

14 апреля.

Глава двадцать первая. Погоня.
После госа прошло три дня. Все курсы по – прежнему учились, кроме пятого. Людмила Ваконько как всегда сидела у себя в кабинете и разбирала долги, Чередосовой не было, потому что деканат был закрыт. Вдруг дверь резко распахнулась, и вбежала девушка странного вида – из одежды на ней были только грязная пижама и мятые кальсоны.
— Людмила Анатольевна, спрячьте меня, срочно спрячьте меня, за мной гонится охрана университета, доктора и милиция.
Ваконько узнала в ней студентку пятого курса Вику Тупатову.
— Успокойтесь, Вика, вы себя плохо чувствуете.
— Пожалуйста, Людмила Анатольевна, умоляю вас.
— Хорошо, хорошо.
Она быстро встала и закрыла дверь на ключ.
— Вы почему в таком виде пришли? Только с постели?
— Нет, из дурдома я только что.
— Простите, не поняла.
— Я сама ничего не понимаю. Помню только последний разговор на фил. факе с молодым человеком, а потом вдруг раз – и я в дурдоме.
— А почему вы пришли только в одном белье?
— Нет здесь ничего удивительного, сбежала я оттуда. Зачем в дурдоме нужен здоровый человек? Доктора пытались схватить, но я вырвалась. Наверняка сейчас ищут.
— А зачем же вы к нам зашли? Шли бы домой.
— Я далеко живу, Людмила Анатольевна, а тут смотрю родной университет. Меня охрана не хотела пускать, но я прошмыгнула мимо, они за мной. Пришлось спрятаться на втором этаже, а сейчас у вас.
— И вы в таком виде спокойно шли по улице?
— Нет, конечно. Дважды пыталась задержать милиция. Сначала на Воровского, потом здесь на Ленина. Хотели отвезти обратно, пришлось делать ноги через забор, а они за мной.
— Слушайте, а вы сегодня утром тараканов, крыс, чёртиков или шмыгающих собак не видели перед собой?
— В смысле, Людмила Анатольевна?
— А ну–ка дыхните.
— Я абсолютно трезвая, можете поверить на слово.
— Когда же вы успели сойти с ума? Вы же недавно сдали гос. экзамен.
— Я не сумасшедшая, меня туда он закинул.
— Кто он?
— Студент нашего факультета, я не знаю ни имени его, ни фамилии. Он меня туда и доставил.
— Отвёз на машине?
— Нет, такому и отвозить не надо. Он такое вытворяет, что только держись – щёлкнул пальцами, вот я там и оказалась.
— Слушайте, это вообще интересно.
— Этот студент, скажу вам прямо, с нечистой силой знается. Тот факт бесповоротный – он лично был знаком с Булгаковым и очень хорошо его помнит.
Ваконько смотрела на неё и молчала.
— Не смотрите так на меня, я верно говорю. Также знает Маяковского и всех остальных, за это я ручаюсь.
— Вика, если вы хотите похвастаться, что сдали гос по литературе, то лучше блесните знаниями по русскому, они вам скоро пригодятся, — ухмыльнулась Ваконько, — хотя вряд ли вы сможете это сделать.
— Вы правы, — обиделась Тупатова.
Она посмотрела на часы, висевшие у Ваконько в кабинете.
— Ого! Два часа уже. Я извиняюсь, не одолжите телефон позвонить.
— Пожалуйста, — Ваконько протянула ей свой сотовый.
Тупатова набрала номер.
— Мамочка, мам, это я, Вика.
— Ты где шляешься уже три дня? Почему у тебя телефон молчит? – раздался сердитый голос в трубке.
— Мам, я попала в сумасшедший дом, сейчас в университете.
— Что??? Сумасшедший дом! Ты можешь хотя бы в этот раз не врать?
— Я не вру, мам, я и вправду там оказалась. Меня забросил туда молодой человек, который лично знал Булгакова и Маяковского.
— Ага, значит, с филологами пила, — раздалось в трубке.
— Мам, я ни с кем не пила. Я тебя прошу, приедь, пожалуйста, за мной, я в университете.
— И у тебя ещё хватает наглости на это?
— Я серьёзно, мам, – но мама отключилась.
Тупатова заревела.
— Что мне теперь делать?
В это время послышались мужские голоса на этаже.
— Это они. Пожалуйста, Людмила Анатольевна, не выдавайте меня.
— Не бойтесь, я вас не выдам. Вы пока посидите здесь, я только схожу по делам, а вас закрою.
— Хорошо, — Тупатова вытирала глаза.
Ваконько вышла и закрыла дверь. Тупатова услышала, что она говорит с мужчинами.
— Хоть бы не выдала, — молилась Тупатова.
Затем послышались шаги, и голоса стихли.
— Фу, — Тупатова вытерла лоб, — какая она всё – таки хорошая.
Ваконько не было десять минут. Затем она вернулась.
— Всё хорошо, Вика, можете не беспокоиться, — сказала она и улыбнулась.
— Как же мне не беспокоится, Людмила Анатольевна. Мне домой надо, сама я вряд ли попаду туда, а мама трубку бросила.
— Скоро вы будете дома.
— Правда?
— Конечно, правда.
— Спасибо вам большое, Людмила Анатольевна. Я знала, что вы хорошая.
— Пожалуйста. Посидите у меня немного.
Тупатова облегчённо вздохнула.
— Может вам помочь? – спросила она.
— Не стоит, я сама.
Прошло пятнадцать минут. Ваконько всё писала, а Тупатова следила за её писаниной. В дверь постучали.
— Войдите, — сказала Ваконько.
В её кабинет зашли санитары.
— Эта она? – спросили они.
— Да, именно она, забирайте.
— Я не хочу обратно в дурдом, — взмолилась Тупатова.
— Тебя повезут не в сумасшедший дом, а в вытрезвитель, где не будут долго задерживать. Я поговорила с мамой, завтра она тебя заберёт оттуда. И про гос не забывай.
Тупатову увели. «Всё – таки она сволочь» — подумала она на прощанье и поняла, что это суждение непоколебимо в её мозгу.
Санитары вывели её на лестничную площадку и повели вниз. Вика кричала и упиралась ногами в пол, но это не останавливало санитаров. Между вторым и третьим этажом им навстречу попался молодой человек в тёмно – синем костюме.
— Это он, это он! – в ужасе закричала Вика, показывая на него пальцем, — он появился…держите его!
— Не обращайте внимания, молодой человек, — сказал один из санитаров, — мы её в вытрезвитель отправим.
— Правильно! – улыбнулся тот, — русский язык надо спасать не только от ошибок, но и от вас, — он указал на Вику.
Он пошёл дальше. Вика укусила одного санитара в руку и вырвалась, побежав обратно на фил. фак. Увидев открытую дверь 321 аудитории, она забежала туда. В аудитории находилось человек пятнадцать: кто – то разговаривал, кто – то копался в телефоне, кто – то что –то переписывал. При появлении Вики все стали делать одно и то же – смотреть на неё с открытым ртом. Вика встала на стул, находящийся за столом преподавателя.
— Сёстры по русскому и литературе, слушайте меня все, — обратилась она к девочкам, — он появился…ловите его немедленно, пока он не натворил здесь разных бед!
— Кто появился? – раздался голос.
— Студент! И этот студент на днях отправил меня в сумасшедший дом, — она слезла со стула и села на него.
Так ничего не поняв, все молчали в аудитории.
— Вот что, девочки! – продолжала Вика, — сейчас звоните в милицию студента ловить, а я пока обыщу эту аудиторию, я видела, что он пошёл сюда.
Она стала заглядывать под все столы и стулья. В это время забежали люди в белых халатах и со смирительной рубашкой. Скрутив Тупатову, они быстро всунули её в рубашку и туго – натуго завязали сзади рукава.
— Теперь точно не убежит! – вытирая лоб, сказали санитары.

Глава двадцать вторая. Чёрный спектакль и его полный разбор.

Вечером того же дня состоялся спектакль по Пушкину, который не удалось посмотреть Велиару в прошлом году. В пять часов собрались все, надели костюмы, нанесли грим, прорепетировали некоторые сцены. Сцена представляла собой чёрный кабинет (так называли сцену Театра без декораций), посреди которого стоял помост, под ним находилось три софита – это была новая задумка Елены Эммануиловны, потому что в последнем спектакле их не было. В костюмах актеров тоже преобладали чёрные цвета, и на лица был нанесён чёрный грим, который наносили подводными карандашами. Играл первый состав, в котором Дон Жуана играл Арсений, Донну Анну – Ира Свирина, а к счастью Велиара Лауру играла Лиза Заморозюк. Велиар подошёл к половине шестого. Тут же перед ним предстал Андрюша, которого выпустили из психиатрической вместе с Неявкиной по просьбе Елены Эммануиловны. Андрюша попросил Елену играть в туго завязанном шарфе, чтобы голова прочно держалась. Она разрешила. Сейчас Штифтер стояла рядом с ним, Велиар поздоровался. Она узнала его.
— Почему ты ушёл в прошлый раз с репетиции?
— Извините, мне надо было отлучиться.
— Хотя бы предупредил.
В этот момент из – за кулис вышла Неявкина в абсолютно чёрном костюме с золотым воротником, лицо всё было измазано чёрным гримом, волосы были завиты. На Велиара это произвело впечатление.
— Так и напугать недолго, — заметил он.
Зал был абсолютно пуст, Велиар присел с краю на первое место. Елена нервно ходила взад – вперёд.
— Вас что – то беспокоит? – спросил её Велиар.
— Светооператора опять где – то носит.
— Ничего страшного, а я на что?!
— А ты разве знаешь, что как включать? – удивилась Елена.
— Можете в этом не сомневаться, — Велиар пошёл за кулисы.
Но когда он зашёл за кулисы, его поразило ещё больше. Все актёры были вымазаны гримом и одеты в красно – чёрные костюмы. Точнее сказать, костюмы были чёрные, но на каждом актёре присутствовал также предмет одежды красного цвета.
— Ничего не скажешь, — оценил эту картину Велиар.
— Успокойся! Сейчас только тебя намажем, и будет всё хорошо, — улыбаясь, сказала Стращеева.
— Я, конечно, рад, что мне выпала такая честь, — усмехнулся Велиар, — но вы окажете мне большую честь, если этого не сделаете.
Он прошёл между всеми актёрами и сел на место светооператора. Специального сценария не было, как в главном спектакле, а были всего лишь ксерокопии пьесы Пушкина, в которых цифрами были отмечены софиты в нужный момент.
Этот спектакль, как и «Алису в стране чудес», играл старый состав в девяностых, сейчас его восстанавливала Штифтер с новым составом. Вскоре зал наполнился, Штифтер как всегда сказала речь, и спектакль начался. Погас свет, и загорелись только софиты под помостом. Актёров было намного больше, чем персонажей в художественном тексте, потому что Елена Эммануиловна раскидала фразы монолога Дон Жуана другим актёрам, которые стали изображать его свиту, а слугу Дон Жуана – Липарелло – играло аж пять актёров. Сцену с Липарелло прорепетировали перед спектаклем, так как она ещё не была хорошо сделана. По ходу спектакля исполняли два танца, в том месте, где Лаура должна была спеть. В целом спектакль получился неплохой, тем более что картину дополняла цветовая гамма, которую так хорошо делал Велиар. Слава Носс так ничего и не говорил, а только дополнял массовку и изображал эмоции, глядя на Ахренееву. В этом спектакле, как уже говорилось, он приставал к ней, и это очень нравилось Ахренеевой.
Как только была отыграна последняя сцена, и все актёры оказались за кулисами, то сразу бросились обниматься друг с другом со стонами счастья. Велиар не оборачивался, слыша только быстрые разговоры, впечатления, эмоции и визги. Вдруг с левой стороны к нему протянулась рука.
— Поздравляю с премьерой! – раздался рядом голос.
Велиар повернул голову, и, увидев Варлеева, слабо пожал ему руку.
После спектакля все расселись по зрительским местам, Велиар тоже остался, сел с краю в первом ряду рядом со Славой Носсом. Его узнали, но никто ему ничего не сказал. По другую сторону Славы села Ахренеева, рядом с ней Наташа Кондрюкова и Светлана Черехова с Машей Окурочкиной, сзади Ахренеевой сидели Лиза Заморозюк, Ира Свирина, Стращеева, Варлеев, Сренина, на третьем ряду Неявкина и Андрюша. Арсений сидел отдельно ото всех на стуле рядом с Велиаром. Елена Эммануиловна села в середине сцены на стул и начала.
— О плюсах я говорить, как всегда, не буду, поэтому сразу перейдём к нашим баранам!
Этой фразой всегда начинался разбор любого спектакля, и после неё все сразу напрягались. Каждый ожидал критику в свой адрес.
— Знаете, что я хочу вам сказать, — продолжала Елена Эммануиловна, обращаясь ко всем, — ваша игра была примерно такой: вы робко, осторожно выходите на сцену. Увидели зрителя и говорите: «Здравствуйте, вам сыграть что – нибудь, не надо, тогда ладно» и затем уходите.
Все молчали.
— Да, актёры стали другими по сравнению со старым составом, — сказал Велиар, — и сам спектакль изменился. Появились эти гримы, кринолины, костюмы, цветовая гамма.
— Я имею ввиду саму игру, — сказала Штифтер, — сыграли они, конечно, не блестяще.
— Да уж, — продолжал Велиар, — обыкновенные студенты – актёры, немного похожи на старых. Хи-хи да ха – ха только изменило их.
После полного разбора все стали убираться в гримёрке, разбирать помост, убирать костюмы. Велиар вызвался помочь. Варлеев поставил стул на сцену и сел, задрав голову, а Кондрюкова стала снимать его грим влажными салфетками. Остальные актёры тоже стали смывать свой.
— Странное дело, — говорил Варлеев Кондрюковой во время снятия грима, — кринолины вдруг сами увеличились.
Кринолинами назывались железные каркасы, сделанные для платьев, которые были покрыты материей. По просьбе Елены Эммануиловны Варлеев специально пропустил пары, купил всё необходимое и сделал их. И вот к концу спектакля они сами по себе удлинились. Кондрюкова только с улыбкой продолжала снимать грим.
Следующий день не принёс Велиару особой радости. Серёженька постоянно читал ксерокопии, а когда к нему заходили второкурсницы, то обсуждали вчерашний спектакль. Дима, придя после пар, почти всё время лежал на кровати, а Дэви опять творил что – то новое. Серёженька, наконец, ушёл. Велиар слез с кровати и сел за стол, зевая и потягиваясь. Дима повернул голову в его сторону.
— Ты был вчера на спектакле? – спросил его Велиар.
— Был, — тоже зевая, ответил Дима.
— Понравился?
— Да так, ничего, пойдёт.
— Для Штифтер честь, что для её спектакля сценарий писал сам Пушкин, — сказал Велиар.
— Интересно было бы посмотреть спектакль по «Преступлению и наказанию». Это же на каждый спектакль пришлось бы искать новую старуху – процентщицу с сестрой, — оторвав голову от тетради и улыбаясь, сказал Дэви.
Наступила пятница. Играл уже второй состав с Явкиной в роли Донны Анны и Маши в роли Лауры, Ира с Лизой были в массовке. Явкина играла как – то растеряно, всё время глядя в камеру, которая служила обзором сцены для светооператора за кулисами. Светооператор уже появился, предварительно написав Штифтер смс, объясняя своё отсутствие в прошлый раз. В сцене, где Донна Анна разговаривает с Дон Жуаном, общий свет был приглушённым, два софита освещали только актёров. В таком свете светооператор отчётливо видел глаза Неявкиной, которые постоянно на него смотрели.
— У Наташи глаза такие большие, — заметила ему Лиза.
Вид у Явкиной был такой, словно она не понимает своего текста и автоматически заученно говорит его. В этот спектакль в отличие от предыдущего Елена Эммануиловна включила небольшой танец, который исполняла Сренина, чтобы во время танца Маша успела переодеться. Велиару этот спектакль понравился меньше, но всё же он остался на разборе. На этот раз Штифтер не стала в целом оценивать игру актёров, а решила сказать в отдельности.
— Игорь, ты рано оборвал танец, — сказала она звукорежиссёру, — Маша не успела переодеться.
— Да, точно, — поддакнула Маша.
Штифтер обратилась к Неявкиной.
— Тебе надо перед спектаклем смотреться в зеркало.
— Я забыла завить волосы.
— Дело не в этом. Ты вышла на сцену со всеми своими проблемами – зачётами и экзаменами, всё это держала в голове, поэтому перед спектаклем всегда смотри на себя в зеркало и приводи себя и мысли в порядок.
В лице Неявкиной выразилась сразу и печаль, и обида, и разочарование. Во время всего разбора она с таким выражением смотрела на светооператора. «Что – то она опять не многословна и эмоции негативные» — подумал Велиар. Штифтер сделал ещё пару замечаний, затем актёры как всегда посмеялись и все стали переодеваться и убираться. Парни убирали помост, а девушки стояли и между собой обсуждали спектакль. Велиар заглянул за кулисы. У Неявкиной лицо было сердито и грустно, она только слушала. Он обратил внимание на её кисти рук, они были сморщены, как сушёное яблоко.
— Что у вас с руками? – спросил Велиар.
— Ничего, — Неявкина стала быстро натягивать на запястья рукава чёрной водолазки.
— У вас есть проблемы? – опять спросил Велиар.
— Нет, что ты, — ответила она, — просто магнитные бури.
— Сейчас просто приближается гроза. А насчёт проблем не надо меня обманывать, я опять пришёл к вам на помощь, — он щёлкнул пальцами.
Явкина опять усиленно принялась делиться своими впечатлениями о спектакле и о Театре вообще с девушками, что тем пришлось замолчать. Она делала это с улыбкой на лице, так что от прежних эмоций не осталось следа.
— Да что опять с тобой такое? – спросил Арсений.
Но она его не слушала и продолжала рассказывать, даже не поворачивая головы.
— Елена Эммануиловна, вы рано её забрали, — обратился Арсений к Штифтер.
— Господи, не один этот спектакль не обходится без сюрпризов. Сходи, пожалуйста, на вахту и попроси, чтобы вызвали врачей.
— Хорошо, — Арсений ушёл.
Велиар посмотрел на Лизу, она тоже была не многословна, но позавчера сыграла хорошо.
— Вот видишь, — сказала Маша Велиару, — мне не сделали замечаний, а ты говорил, что плохо играю.
— Просто Елене Эммануиловне надоело их делать. Вас не сравнить с Лизой.
Маша начала опять что – то возражать, но Велиар её не слушал, прошёл за кулисами и исчез.

15 апреля.

Глава двадцать третья. При свечах.

Велиар оказался прав – надвигалась гроза с запада. Серёженька полнедели проходил с забинтованной головой, но даже это обстоятельство не мешало ему приходить на фил. фак. Повезло его заместителю, которой ничего не приходилось делать, так как Серёженька всё делал всегда сам.
Шёл девятый час. Гроза, пришедшая с запада, накрыла посетившее Велиаром общежитие. Пропало оно, большое здание как будто бы и не существовало в Челябинске. Начались перебои с электричеством, и свет отключили.
— Тьфу ты чёрт! – рассердился Дима.
Он положил книгу на стол и отвернулся к стене, Дэви лазил в мобильном интернете. Велиар решил навестить 618 комнату. Он постучал, ему ответили, и он вошёл. В комнате на столе и на полу стояли свечи, поэтому было довольно светло. Валерия, Анастасия и Александр сидели на полу. Вокруг них валялись тетради.
— Всё к русскому готовитесь? – спросил Велиар.
— Да, будет всего лишь один вопрос, вот просматриваем, какой интересно мне попадётся? – сказала Валерия, — выучу пока про прилагательное.
— Я возьму про звуки и буквы и про исторические процессы в области гласных и согласных, — сказал Александр.
— Не спутайте буквы и звуки, а то вчера ваша одногруппница спутала и получила тройку, — сказал Велиар.
— Не спутаю.
— В этом я уверен, а вот насчёт исторических процессов не очень.
— Процессы в области гласных и согласных – это вообще легко, — усмехнулся Александр.
— Тогда назовите мне их, — попросил Велиар.
Александр принялся рассказывать про ассимиляцию по глухости, звонкости, твёрдости, мягкости, про диссимиляцию, про выпадение согласных, про редукцию. Он говорил свободно, каждый свой тезис подтверждая примерами. Велиар засмеялся.
— Всё это верно, но предупреждаю вас, будьте осторожны со своим ответом.
Александр опять усмехнулся.
— Саня, ты про нас не забывай! – молящим голосом сказала Анастасия.
— Конечно, не забуду.
— Вот сделаешь свою карточку и тебе будет скучно, — продолжала она, — а тут мы со своими рядом.
Тут у Валерии зазвонил телефон.
— Мой звонит, — обрадовалась она и залезла на второй ярус.
Александр разговаривал с Анастасией.
— Какие тут парни? Здесь Саня разговаривает с Настей, — оправдывалась Валерия перед своим парнем, который услышал голос Александра.
— А как у вас на личном фронте? – спросил Велиар Александра.
— На личном фронте всё о’кей: всех убил и один остался! Полная победа! – торжествующе ответил Александр.
— Похвально! Я тоже так в своё время сделал и нисколько не жалею! – с ухмылкой сказал Велиар.
— Зря ты так! Может женился бы и семья тогда бы была, — заметила ему Анастасия.
— Семья возникает тогда, когда есть три составляющих: он, она и их дитя, пусть даже у не женатых пар. А когда только он и она, но они женаты, то это не семья, — вставил в разговор Александр.
— Так женись, и заводите ребёнка – вот тебе и три составляющих, — поговорив, сказала Валерия.
— Ага, с современными бабами вряд ли это получится, долго с этими суками не протянешь, — скривил губы в улыбку Александр.
— Саня, а ты не путай суку со стервой, это разные понятия, — смеялась Валерия.
— Для кого – то семья – это счастье, а для кого – то её отсутствие – покой, — заключил Александр.
— Ладно, не буду мешать в вашей дискуссии, — Велиар вышел.
Он пошёл по общежитию, вокруг стояла кромешная темнота. В рекреации, которая находилась между крылами, он услышал голоса. Там сидели Юля Маракова, Оля Назакова и Лёля Саракова. Велиар тихой тенью проходил по рекреации. Раздался визг, это его увидели девочки на фоне окна, в котором был виден луч фонаря, и испугались.
— Кто здесь? – спросила Саракова.
— Я здесь, — спокойно ответил Велиар.
— Не пугайте нас, — сказала Назакова.
— Ну что вы, что вы! Я и в мыслях не имел вас пугать.
— Ваша тень нас напугала, — сказала Маракова.
Велиар усмехнулся.
— Тени необходимы, без них не было бы человечества.
— Человечества не было бы без людей, — сказала Саракова.
— Правильно, и теней не было бы без людей, — подхватила Назакова.
— А люди могли бы быть без теней? – спросил Велиар.
— Конечно, — сказала Маракова.
— Вы также считаете? – Велиар спросил Саракову и Назакову.
— Да, — вместе ответили те.
— Хорошо, — сказал Велиар, и в его руке появилась горящая свеча, он поставил её на подоконник. Тени запрыгали по стене. У девочек в руках были листы со стихами.
— Что вы делали здесь? – спросил Велиар.
— Стихи учили, а тут свет вырубили, — ответила Маракова.
— Много выучили?
— Какая разница! Стихов ещё будет,- сказала Назакова.
— Да у вас коллективный разум: мозг один на троих, — Велиар взглянул на девочек.
У Назаковой глазки были как накуренные, а у Сараковой большие как будто она была очень удивлена.
— Смотрите. Вот моя тень, — Велиар указал на стену, — вот ваши тени. А теперь внимание, — он щёлкнул пальцами.
Тут же исчезла со стены тень Мараковой.
— Юля, ты где? – девочки стали озираться.
— Видите, не стало тени, значит, не стало человека. Но так как вы разделяли взгляды своей подруги, то получите, — он вторично щёлкнул пальцами. Исчезли ещё две тени. Велиар остался один. Потушив свечу, он растворился в темноте и тенью пошёл обратно в своё крыло.
На следующий день Александр, Валерия и Анастасия опять пришли рано. Анастасии сделали карточку хорошо, у Валерии проверили. Все остались довольны. В комиссии опять сидело три преподавателя, среди которых была Чередосова. Александр сдавал в конце, после Валерии и Анастасии. Буквы и звуки он не путал. Рассказав всю информацию о гласных и согласных: о подъёмах, о рядах, о лабиализованных, о смычных, об аффрикатах, о сонорных, о передне -, средне -, заднеязычных, он принялся рассказывать про процессы. Он с жаром и удовольствием рассказывал про процессы в области гласных и согласных, сразу дополняя ответ примерами.
— У вас вопрос «исторические процессы», — сказала Чередосова, когда он замолк, — а вы нам перечисляете современные.
Тут Александр понял свою ошибку и то, о чём предупреждал Велиар.
— Хотя бы назовите их нам в перечислительном порядке, — продолжала она.
— Падение редуцированных, — с нерешительностью ответил Александр.
— Вот правильно.
Тон Александра сделался увереннее.
— Закон открытого слога, закон силового сингармонизма, закон утраты долготы – краткости, — продолжал перечислять он.
— Вы все их прекрасно знаете.
Александр закивал.
— Конечно, знаю. Только с вопросом не до конца разобрался.
— Это бывает.
Александр вышел. Теперь главной новостью этого госа был ответ Иры Глупнициной, которая училась в 402 группе и сдала ещё с первой партией. Она затупила на вопросе о Кирилле и Мефодии. Вообще Ира Глупницина вызывала зависть у многих с курса, так как всегда одевалась ярко, красиво, также красилась, всегда выделялась среди всех. Наращивала себе ногти, делала макияж, разного рода причёски. Почти всегда старалась выглядеть по – разному. Также она было распространителем косметики, всё время на пары носила с собой каталоги. К ней многие обращались с курса.
— Духи и крема имею особенные, у «Oriflamme» заказала, — хвасталась она.
— Мне бы макияж не плохой, ну и ещё…- говорила ей однокурсница.
— Понимаю, последний выпуск «Faberlik» могу предложить, — с улыбкой отвечала она.
— Ага, — восхищалась однокурсница.
У Иры была своя тетрадь, куда она записывала все заказы. Ей приносили деньги, а она отдавала косметику и вычёркивала из тетради.
— Ирочка, прости, пожалуйста. Я деньги опять забыла, — иногда слышала она.
— Ты же видела, что я тебе принесла заказ.
— Завтра обязательно отдам.
— Смотри, смотри, чтобы это было в последний раз. Мне такие заказчики даром не нужны, — обижалась она.
На первом курсе она нравилась Александру, чем вызывала раздражение Валерии.
— Что в ней такого? Она полная дура, а тебе нравится, — говорила она с упрёком ему.
Как – то раз Александр с Валерией сидели вместе за партой, и зашла Ира Глупницина.
— О! Красотулька явилась, — сказала Валерия с презрением.
Ира также нравилась Логондонскому, он оценивал её экстравагантность. Когда сдавала гос. экзамен Ира, Велиар пришёл на фил. фак. Она стояла возле зеркала уже около пятнадцати минут и прихорашивалась.
— Вы так любите зеркало! Даже больше, чем себя саму, – сказал Велиар.
Ира хихикнула.
— Да, я очень его люблю! – шутливо сказала она.
— Вы так много тратите на свою голову: постоянно красите глаза, губы, ресницы, пудритесь всё время, делаете всевозможные причёски. Вот только про содержание головы всегда забываете.
Ира только продолжала красить губы.
— А хотите, чтобы вы испугались зеркала прямо сейчас? – Велиар щёлкнул пальцами.
— Как я могу испугаться зеркала? – засмеялась она и посмотрела на Велиара.
— Очень просто, но в ведьму вы не привратитесь! – Велиар широко открыл рот. Два верхних зуба стали удлиняться и расти книзу.
Ира только засмеялась, повернула голову опять к зеркалу и в ужасе отскочила. Из зеркала на неё смотрела абсолютно седая женщина. Ира тотчас достала из сумочки своё маленькое зеркало, результат был тот же. Она схватила себя за волосы и с криком убежала.
Когда вышел Александр, Велиар опять появился на фил. факе. В аудитории оставалось три человека.
— Ты почему мне ничего не сказал про исторические процессы? – спросил Александр.
— Вы должны были сами догадаться. Я сдаю экзамен или вы?
— Ну да, сам виноват. Всё, госы позади, осталось самое главное – диплом.
— Вы сами делаете диплом? – тут же спросил Велиар.
— Конечно, сам. Я защищаюсь в первой десятке. Надо поторопиться с дипломной работой, чтобы моя речь перед комиссией не выглядела так: «Уважаемые члены комиссии, мою работу можно разделить на три части: то, что я сделал; то, что я не сделал; и то, что я вообще не делал».
Велиар расхохотался.
— С чувством юмора у вас всё в порядке. Успехов с дипломом.
Опять всех позвали. Свете Орловой теперь поставили «отлично», некоторые очень удивились этому факту. Валерии поставили «хорошо», а Анастасии «удовлетворительно». Ей хотели поставить «хорошо», но Чередосова сказала, что только «удовлетворительно». Александру поставили «хорошо», он внутренне упрекнул себя, что срезался на лёгком вопросе. Госы были сданы. Главное оставалось впереди – защита дипломной работы. Александр, Валерия и Анастасия пошли в буфет выпить кофе.

16 апреля.

Маракову, Назакову и Саракову я частенько в общаге втроём видел.
Сейчас, спустя несколько лет, Саракова занимается штанговой гимнастикой или, как его называют, «Пол Данс» и, видимо, этим и зарабатывает. То есть логика, стало быть, здесь такая: не получилось заработать мозгами – получится телом. А вот Назакова работает на телевидении репортёром, а Маракова – фотографом вместе со своим молодым человеком. Вроде умом не блистали, а в люди выбились. Или здесь сыграла половая принадлежность плюс диплом о вышке?
«Женскому полу всегда во всём фортуна. Женщин и в солдаты не берут, и на танцевальные вечера им бесплатно, и от телесного наказания освобождают…»

Глава двадцать четвёртая. Раздвоение мнений.

Когда Велиар вернулся в комнату, он застал там новое лицо. Напротив Серёженьки сидела худенькая брюнетка, восседавшая в обнимку на коленях у щуплого карлика, и что – то рассказывала ему. Дэви лежал на своей кровати с телефоном и не обращал на них внимания.
— Господи! – воскликнула брюнетка, когда Велиар закрыл за собой дверь.
— Не надо награждать меня чужими именами, — устало ответил Велиар, — я немного из другой сферы, а для вас просто Валера.
Он переоделся, лёг на свою кровать и прислушался к разговору. Речь шла о Марине Андреевне Самосадовой, которая с начала этого учебного года стала вести на фил. факе методику литературы, курс брюнетки ей достался первым. Брюнетка жаловалась Серёженьке на Марину Андреевну. Она рассказывала, что Самосадова на всех кричит, не зачитывает конспекты уроков и заставляет по сто пятьдесят раз переделывать.
— Хоть бы мужика себе нашла. Это у неё болезнь, вот она на нас и отрывается.
Самосадова была давно в разводе и жила одна с дочкой. Карлик молчал, поглаживая брюнетку по бёдрам. Заиграл Серёженькин телефон, пришла смс.
— Ладно, я покину вас ненадолго, — он вышел.
Карлик с брюнеткой пересели на его кровать, обнявшись. Помолчав немного, они принялись целоваться. Велиар лёг на бок, подпёр рукой подбородок и наблюдал за этой картиной. Поцеловавшись, брюнетка стала что – то говорить вполголоса карлику, Велиар не вслушивался в её слова.
— Ты так у меня похудел, — сказала она погромче, — выглядишь как бледный немощь.
— Он выглядит не как бледный немощь, а как немощный бледень, — посмотрев не карлика, вставил Велиар.
Дэви залился хохотом на втором ярусе, брюнетка с карликом тоже засмеялись.
— Ой, ты мой бледень! – поглаживая карлика по голове, жалким голосом сказала брюнетка, — тебе надо поесть.
Велиар обратил внимание, что на столе появилась колбаса и полбулки хлеба. Не торопясь он слез с кровати и сел за стол.
— Только хлеб не трогайте, — попросила брюнетка, — это для него, а колбасу немного можете взять.
Велиар только усмехнулся, налив себе чай.
— Пойдём ко мне, — сказала брюнетка, — а то людей смущаем.
Карлик попытался встать вместе с брюнеткой на руках, но руки у него затряслись, ноги подкосились, и он упал на колени, ударивши задом брюнетку об пол.
— А ему действительно надо поесть, — сказал Велиар, подав хлеб и колбасу брюнетке.
Обнимаясь и целуясь, те вышли.
— Не знал, что особи женского пола сюда притаскивают своих бой-френдов, — заметил Велиар Дэви.
Дэви что – то промычал в ответ.
— А ты почему не присоединился к их разговору? Ты их не знаешь?
— Знаю, конечно. Это моя бывшая со своим настоящим.
— Ого! Тогда надо было тем более присоединиться.
— На фига мне нужен их ниочёмный разговор.
Велиар заметил, что лицо Дэви было серьёзным и немного обиженным.
— А сколько вы были вместе?
— Полтора года.
— А по какой причине расстались?
— По той, что с ней была сейчас рядом.
Велиар удивился.
— По причине этого малыша? И он смог её отбить?
— Скорее она от меня ушла к нему.
— Хм, интересно. У меня опять появилась мысль сделать виртуозную штучку, и повод есть, — Велиар достал из пакета, с которым пришёл, пол – литру.
Дэви покинул своё ложе. Процесс приготовления не занял много времени. Спустя полчаса студенты с удовольствием закусывали приготовленным перчиком. Велиар смог разговорить Дэви, и тот поведал ему свою печальную историю. Брюнетку звали Виолетта Вшилова. Познакомились они в начале первого курса, связывали их общие литературные и музыкальные интересы. Виолетта помогала ему в учёбе, точнее сказать подпинывала его частенько. Личная жизнь была очень бурной и страстной. Виолетта порой была очень нервной и злой, не обходилось без ссоры. Впоследствии Дэви удивлялся тому, как они могли пробыть вместе полтора года. Но личная жизнь пошла на спад после знакомства Виолетты со студентом Мелкочёвым, на коленях которого она так величаво восседала. Она стала меньше уделять Дэви ласки и тепла, ссоры участились, Виолетты подолгу не было в комнате. Дэви не придавал этому большого значения, пока не убедился во всём сам. Один раз он пришёл к ней ночевать, но увидел, что Виолетта постелила ему на полу. Дэви не стал задавать лишние вопросы и спокойно лёг. Ночью он проснулся от скрипа, который шёл со стороны её кровати. В партнёре своей девушки Дэви и узнал Мелкочёва. Ни слова не говоря, он ушёл. Не трудно догадаться, что на следующий день Дэви заявился к Мелкочёву, аргументируя свои факты кулаками. В самый разгар аргументации появилась Виолетта.
— И со словами «не трогай его, я его люблю» кинулась защищать Мелкочёва, — закончил Дэви.
— Да, по – свински она поступила. Как ей ещё не стыдно здесь появляться, — сказал Велиар.
— Долго они не протянут, зная Ветку.
— Человека можно любить за какие – то хорошие качества или только за то, что он есть для тебя, — Велиар съел кусок рулета.
— Для неё я был интересным, — с ностальгией сказал Дэви.
Велиар глядел в одну точку и бормотал под нос.
— Упущена безвозвратно… Исправить какими – то мелкими, ничтожными, запоздавшими действиями… Предательство…
— Что ты там бормочешь? – спросил Дэви.
— Ничего особенного. Выпьем за то, чтобы в нашей жизни было побольше верных девушек, — предложил тост Велиар и щёлкнул пальцами.
Попив и поев, Велиар прилёг отдохнуть. Проснулся он от женского крика и, не открывая глаз, понял, что ругались Виолетта и Дэви. Над Велиаром сидел Дмитрий Валоконев и наблюдал за этой сценой.
— Что ты с ним сделал, отвечай? – кричала она.
— На фига он мне нужен.
— Ты несколько раз бил его, что ты на этот раз придумал?
— Он уходил с тобой, всё это время я был в комнате, — спокойно отвечал Дэви.
— Так, дамы и господа, можете объяснить, что случилось? А то ведёте себя как последние бледни, – спросил сонный Велиар, подсаживаясь к ним за стол.
— Мой любимый ни с того ни с сего пропал куда – то, никто его не видел, — ответила Виолетта.
— Уж не оказался он, как Сыбугин в деревне, — засмеялся Велиар.
— А хорошо бы, — заметил Дэви.
— Я же говорю, что это ты всё устроил, — опять набросилась Виолетта на Дэви.
— Вы можете говорить тихо и спокойно? Вообще – то вы в гостях, — сердито сказал Велиар.
— Могу, — также сердито ответила Виолетта.
— Вот и замечательно. Меня вот какой вопрос интересует: зачем вы променяли такого интересного парня на этого карлика?
— Молчи! – закричала Виолетта.
— Повторяю, — грозно сказал Велиар, глядя в глаза Виолетте, — вы в гостях, и не надо кричать.
Взгляд подействовал на Виолетту, она замолчала.
— Так лучше. Будьте добры, ответьте на мой вопрос.
— Я его сильно полюбила.
— А Дэви вы любили?
— И его любила.
— Тогда я напомню одно правило: верность, верность и верность – вот что должно быть девизом всякой любящей девушки. В вашем случае, мне кажется, главным была постель.
— Как ты смеешь влезать в мою личную жизнь?! – Виолетта плюнула в сторону Велиара.
Велиар захохотал.
— Плевать не торопитесь. Кто вы по знаку зодиака?
— Близнецы, — раздражённо ответила Виолетта.
— Один из сложных знаков. В вас сидят два человека, постоянно борющихся друг с другом. В вашем случае вы говорите одно, а делаете другое. Обидно, что вами движет не любовь, а половая близость.
— Я не желаю его слушать, — сказала Виолетта Дэви.
— Хотя каждой девушке будет дано по её верности и сбудется же это, — Велиар опять щёлкнул пальцами.
Виолетта вышла, громко хлопнув дверью.
— Ты был прав, любезный Дэви, они действительно долго не протянут, особенно сейчас. В каждой девушке должна быть изюминка, а в этой – безуменка, — сочувственно сказал Велиар.
— Баба, давшая по трезвости кому – то другому кроме своего, шлюха и точка, — решил сделать вывод из всего дня Дэви.
— А если она дала по пьянке, то она конченая шлюха, — послышалось со второго яруса.
Дэви с Велиаром разом посмотрели туда. Это Дмитрий Валоконев, всё время молчавший и наблюдавший, решил внести свою лепту в происходящее.
— Капля безумия добавляет юмор в человеке и даже может помочь в творчестве, но она не должна зашкаливать до уровня пациентов психушки, — сделал ещё один вывод Дэви.
— Мне нравится словосочетание «завести себе девушку», но заводят обычно домашних животных, — неторопливым голосом рассуждал Дима, — получается, что Райкин прав, говоря «женщина-друг человека».
Дэви засмеялся.
— Но ведь «завести девушку» может иметь другой смысл – интимный, только убрать «себе» и всё, — тут же исправил Дэви.
Читателю, наверное, будет интересно, что же случилось с нашими любовниками. Они оказались на незнакомом шоссе, причём оба интересуясь мужчинами. Они останавливали машины, предлагая водителям свои услуги. Отбивая клиента у Виолетты, Мелкочёв узнал, насколько сильно бьёт она справой. Не смотря на это, половая борьба продолжалась.

17 апреля.

Поржали с Катюшкой от души, один «немощный бледень» чего стоит! Остальное без комментариев, итак всё понятно описано.
«Изменившая жена, как холодная котлета, которую в руки брать брезгуешь, потому что её трогал кто – то другой».

Глава двадцать пятая. Великая ночь.

Спектакли, о которых говорила Наташа, должны были состояться сначала в среду, а затем в пятницу. Обычно по этим дням играли спектакли в Народном Студенческом Театре. Раньше в главном спектакле был два состава, но играли его всегда одним, самым лучшим. Только иногда, когда кто – то болел, могли заменить на один раз этого актёра. Сейчас же было уже целых три состава, потому что некоторые актёры ушли, и пришла целая куча новых. Причём одни и те же актёры играли разные роли в этих составах. Елене Эммануиловне было важно знать, кто какую роль лучше играет, поэтому один актёр пробовал себя в нескольких ролях. Серёженька и Дима всё репетировали. Серёженька играл две роли в разных составах, а Дима одну. В одном месте они ведут диалог, где подключается ещё и третий персонаж – мать героя. Велиар вызвался им помочь, читая текст за неё. Серёжа играл не первый год и текст знал хорошо. Дима подглядывал в текст, но хорошо старался в эмоциональном смысле. Прорепетировав раз десять одну сцену, они решили отдохнуть.
— Кстати,- сказал Серёжа, — на днях слышал, что у комендантши в столе крыса поселилась.
Дима рассмеялся.
— Ничего себе. Как же это может быть?
— Не знаю. Она открыла ящик в столе, и крыса оттуда выскочила, насмерть её перепугала. Говорят, она туда деньги какие – то клала, а после крысы там ничего не оказалось.
— Ай – яй – яй! Бывает такое, — сказал Велиар.
Серёжа как всегда пошёл к актрисам – первокурсницам, большинство которых жило в общежитии. Дима принялся учить текст. По четвергам в Театре актёрам давал уроки актёрской речи Григорий Вокалов. У Димы хорошо получалось, и Вокалов его хвалил.
Велиар сидел за кухонным столом, он любил там сидеть. Потом пришёл Дэви, залез на место Сыбугина и принялся читать книгу. У него была целая серия книг фэнтази Перумова, Васильева, Никитина и Головачёва. Он их все прочитал и перечитывал заново. В комнате находился Серёженькин ноутбук, где была программа, с помощью которой можно было сочинять музыку. Дэви любил этим заниматься. Для этой цели он взял у информатиков наушники, с помощью которых накладывал на музыку свои собственные тексты. Получалось неплохо. Велиару особенно нравился трек «Тёплые сны».
В среду играл второй состав, в котором участвовали Серёженька и Дима. К шести часам вечера Велиар спустился в Театр. Большинство мест уже было занято, сидели друзья, подруги, родственники актёров. Сцена представляла собой комнату. Перед началом Елена Эммануиловна сказала пару слов, и спектакль начался. Велиар смотрел внимательно. Это была трагическая история одной семьи, в которой убивают младшего сына. Этого самого сына и играл Дима. В этом составе играли студенты первого и второго курсов. На разборе полётов Елена Эммануиловна начала делать Диме замечания по поводу забытого текста. Варлеев, который играл полицейского в этом спектакле и появлялся в конце, очень смеялся над ним и подкалывал. Велиар подсел к нему.
— Скажите, молодой человек, вы давно играете здесь?
— Три года, — ответил тот.
— Вы играете самую простую и незаметную роль в этом спектакле и ни одну серьёзную роль так и не сыграли.
— В этом спектакле нет.
— Насколько мне известно, Елена Эммануиловна особо вас не хвалила даже за эту роль. Скажите, вы ещё долго собираетесь играть здесь?
— Пока не закончу университет.
— Так долго?
— Конечно. Ну, если мне только не свалится на голову кирпич.
— Кирпич никогда ни с того, ни с сего на голову не свалится. Вам он ни в коем случае не угрожает.
Велиар пошёл к выходу. Варлеев заметил, что он щёлкнул двумя пальцами. Убрав все декорации, актёры стали расходиться. Когда Варлеев проходил мимо софита, об который он ударил Наташу год назад, тот затрещал и свалился Варлееву на ногу.
На следующий день вечером часов в пять к парням постучали.
— Ворвитесь, — громко сказал Велиар.
И тут же перед ним предстал тот самый Сергей, с которым он разговаривал год назад на остановке.
— Кто к нам пришёл! – воскликнул Велиар. Сергей тоже узнал его.
— Ты что здесь делаешь? – спросил Сергей.
— Временно живу, а ты?
— Я только с репетиции. Завтра играем.
— Отлично. Я посмотрю. Чай будешь?
— Не откажусь.
Сергей знал Дэви, о котором он упоминал на остановке. Диму он узнал попозже. Оказывается, что он когда – то жил в одной комнате с его братом. Вчетвером они попили чай.
— Как дела семейные? – спросил Велиар.
— Всё хорошо у нас.
— Дочке сколько уже?
— Третий пошёл.
— Как с учёбой?
— Ещё по академу взяли.
Велиар засмеялся.
— Правильно, ребёнок должен быть на первом месте, а учёба всегда успеется.
— Это точно, тем более хорошо учиться не интересно.
В пятницу играл первый состав. Сергей играл ту же роль, что и Дима. Когда действие дошло до того места, которое Велиар помогал репетировать парням, то произошёл небольшой казус. Актриса, игравшая маму, забыла выйти на сцену вторично, и повисла небольшая пауза. Но Сергей не растерялся и меткой репликой спас положение. Велиару понравилась его игра, особенно один его монолог. На этот раз играли Светлана Черехова, Маша Окурочкина, Ира Свирина, Стращеева, Ахренеева, Аня Сренина, Арсений и Виктор, Явкина и Андрюша, который продолжал играть с туго завязанным шарфом. Варлеева по причине травмы пришлось заменить. Елене Эммануиловне спектакль очень понравился, и на разборе полётов она всех похвалила. После спектакля Велиар пригласил Сергея к ним.
— Меня не пропустят, — сказал он.
— Ещё как пропустят. Пойдём.
На удивление Сергея вахтёрша даже не посмотрела в их сторону, когда они проходили мимо неё. Только когда они прошли, она удивлённо стала озираться, услышав вдалеке шаги. В комнате были Дэви и Дима.
— Надо бы отметить встречу и тем более спектакль, — предложил Велиар.
— А на какие шиши отмечать будем? – спросил Дима.
— Ты посмотри в холодильник, — сказал Велиар.
Дима открыл холодильник и ахнул, там лежало двадцать литров пива.
— Устраивает? – спросил Велиар.
— Вполне, — ответил Дима, остолбенев.
Пиво было разливное, так как на бутылках не было этикеток. Дима достал одну и, открыв, попробовал. Пиво имело необычный вкус, похожий на смесь мёда и лимона.
— Пиво «Велиаровское. Тёмное», — произнёс Велиар рекламным тоном, — подаётся в лучших комнатах общежития. А о светлом даже и не думайте.
В это время постучали, и зашла Екатерина Ваинова. Увидев такую компанию, она обрадовалась.
— К вам можно? – спросила она.
— К нам нужно, — ответил Велиар, — вы будете украшением нашего небольшого и смешанного общества.
— Очень приятно это слышать, — Екатерина села рядом с Димой.
— Сегодня ночь полнолуния, и я пью в тесной компании своих друзей, — Велиар окинул всех взглядом.
— Сколько не пей, а здоровья всё равно до смерти хватит, — подхватил Сергей.
Он разлил всем пиво. Оно действительно показалось всем необычным. Выпив по бокалу, никто ничего не говорил. В это время свет в комнате замигал.
— Что это у вас со светом? – спросила Екатерина.
— Это значит, что тьма наступает, — воскликнул Велиар.
Он дунул, тут же выключился общий свет, и включился свет настольной лампы.
— Вот так намного лучше, — похвалила Екатерина, — а то общий свет напоминает больничный.
— Ты правильно заметила, — сказал Велиар, — больничный свет как – никак сегодня понадобится.
Он ещё раз обвёл всех взглядом. Лица друзей изменились: издевательская улыбка, сверлящий взгляд, животная ухмылка, горевшие глаза – всё это он увидел и захохотал.
— Сегодня наша ночь, — крикнул он, — ночь, в которой главные мы и никто другой; ночь, в которой будет всё зависеть только от нас; ночь, в которой восторжествует справедливость.
На последнем слове захохотали и все остальные.
— Никогда такого не пил, — сказал Дима, когда успокоились, — никому его больше не наливаем.
— Вы играете одного и того же героя, но образы получились разные, – заметила Екатерина Сергею и Диме по поводу спектакля.
— Я знаю свою роль, как пять пальцев, — ответил Сергей.
— А я люблю импровизировать, — вставил Дима.
— Без импровизации нельзя, даже Гришковец не обходится без этого, как бы он не заучивал свой текст, — поддержал его Дэви.
— Дим, ты более эмоционален на сцене, а Серёга играет рассудительнее. Вот такие вы и в жизни, — засмеялась Екатерина, — кстати, мне тут один придурок звонит, клянётся в любви и назначает свидание, а моё мнение даже слушать не хочет.
— Прекрасно, хороший повод для такой ночи. Сегодня в 616 будет интересный спектакль, — спокойно ответил Велиар, окинув захмелевшие лица парней, и шепнул им и Екатерине пару слов.
Телефон Екатерины зазвонил.
— Это его номер, — сказала она Велиару.
— Сергей, поговори с ним, — сказал Велиар.
— Да, да, — ответил Сергей, — Кого? Катю? А с кем имею честь говорить? Какой факультет, Артур? Исторический. Нет, она вышла. Сказала «покурю и вернусь». Историческому факультету всегда респект и уважение. Желаю счастья тебе, а больше всех здоровья, поскольку оно очень тебе пригодится, особенно сегодня в полночь, а если уцелеешь, значит, и счастья.
— Артур с исторического, — доложил он.
— Вот придурок, ещё и в любви клянётся, перетрахал уже почти всех, — со злостью сказала Екатерина.
— Дело за малым, — Велиар кивнул в её сторону. Екатерина набрала его номер.
— Привет, — сказала она нежным голосом, — как дела? Тоже хорошо. Соскучился, говоришь? Приходи в 616 комнату к двенадцати ночи. Что? Разденешь? Какой ты быстрый! Жду.
Нормально выпив, Сергей взял гитару, которая лежала за Диминой кроватью, но на ней никто не играл. Парни попели все свои любимые песни, Екатерина им подпевала. У Велиара была любимая песня «Бал сатаны», которую хорошо знал Сергей. Дэви почитал Сергею свои стихи, так как остальные уже их слышали, и показал несколько треков. В целом было весело.
В дверь вторично постучали, и зашла соседка с четвёртого курса.
— Ребята, можно тише, все спят.
— Без проблем, — ответил Дэви и убавил музыку.
— Это соседка? – спросил Велиар.
— Да.
— А хотите, чтобы она стала королевой и сидела в тронном зале?
— Как это? – спросил Сергей.
— Очень просто, — ответил Велиар и щёлкнул двумя пальцами.
Тут же соседка вышла и зашла в туалет.
— А теперь выгляньте, — сказал Велиар.
Все выглянули и увидели на туалете табличку «Тронный зал».
— Вот вам и королева тронного зала, кто хочет поцеловать её колено? – сказал Сергей.
Все засмеялись. Стены в общежитии были тонкими, поэтому всё было слышно. Соседка заглянула опять.
— Что это значит?! – строго спросила она, — королева тронного зала!
Смех продолжался.
— Человеку неприятно, а они смеются, — обиженно сказала она.
— Да ладно вам, королева, — иронически заметил Дима, — лучше выпейте, — он подал ей бокал.
— Это газировка? – спросила соседка.
— Помилуйте, разве я позволил бы себе налить даме газировки, это чистое пиво.
— Спасибо, — ответила она, выпив до дна бокал, и ушла.
В это время историк Артур уже шёл в 616 комнату, оставив свою очередную подружку отдыхать после обильной страсти. Он постучался, дверь сама по себе открылась. В комнате было очень темно, и веяло холодом. Артур заглянул, боясь войти. Никаких очертаний предметов в комнате он не увидел.
— Катя, ты здесь? – спросил он. Его голос прозвучал как в пустом зале дворца.
Он переступил порог, и дверь захлопнулась. Артур нащупал в темноте выключатель, свет не загорался. Он услышал шаги, но такие, как будто кто – то спускался по лестнице, он прислушался. Шаги становились отчётливее, стук мужских туфель стал сменяться какими – то тяжёлыми ударами. Вдруг перед ним зажглась свеча, Артур вздрогнул. Её держал в руке молодой человек в джинсовке, всю усеянную булавками, и с косичкой сзади. Артур почувствовал, что у него мурашки поползли от холода и страха.
— Вы что – то хотели? – спросил молодой человек.
Артур узнал его голос.
— Где Катя? – спросил он.
— А, так ты за ней! – Сергей потушил свечу, тут же загорелся свет.
Артур стал испуганно озираться, Сергея уже в комнате не было. Зато за столом сидел другой парень со светлыми волосами и добродушно улыбался.
— Артур Похотев с исторического факультета, я слышал о тебе, — улыбаясь, сказал он.
— Где Катя? – растеряно повторил вопрос Артур, — меня начинает это бесить, — добавил он раздражённо.
— Ты не представляешь, как её сам бесишь! – воскликнул Дима, — твоё присутствие в их комнате отменяется. Дэви!!!
— Иду, — послышался голос, зеркало в комнате издало странный звук, и перед Артуром появился он.
— Слушай, наверное, уже всё ясно, — сказал таким же раздражённым голосом Дэви, — ступай обратно к себе в комнату, и ни о каких Кать не мечтай. Если ещё раз сунешься в их комнату – форточка тебя ждёт.
Вдруг свет выключился. Артур почувствовал, как ему врезали по зубам, дали в грудь, заломили руку. Он упал и полетел вниз, точно пол превратился в черную бездну. Ударившись затылком обо что – то твёрдое, понял, что лежит на лестничной площадке.
А в 616 комнате уже сидела прежняя компания и смеялась от души.
— Ты его не сильно покалечил? – спросила Екатерина. Она знала, что Дэви уже полтора года занимался рукопашным боем.
— Ерунда! С шестью сотрясениями жить можно, а у него только челюсть сломана с кистью, да и затылок отбит.
— Какое же у него было лицо, когда я зажёг свечу, — смеялся Сергей, — похоже, у него помимо побоев, ещё и крыша поехала. Кстати, можно было предложить вынос мозга хотя бы одной фразой «экзистенциальные мотивы эпохи модернизма и авангарда в творчестве Кафки и Борхеса».
— Теперь будешь жить спокойно, — улыбнулся Дима.
— Да не очень! Поспишь тут спокойно с Кондрюковой за стенкой, когда к ней парень приходит – скрип стоит на весь блок, — сердито ответила Екатерина.
— Но ей бедняжке итак досталась, — успокоил Велиар Екатерину.
В третий раз постучали и, не дожидаясь ответа, зашла Гиблятуллина. Она была низенького роста, с чёрными крашеными волосами, и постоянно щурилась, так как была с плохим зрением, кроме того по её виду она была пьяна.
— Простите, — сказала она заплетающимся языком, — Сыбугина нет?
— Нет.
Она увидела на столе пиво и улыбнулась Велиару.
— А какое пиво вы пьёте? – спросила она, уставившись на него.
— Пиво «Велиаровское», — сказал за него Сергей.
— Ого! Это что – то новенькое! Я бы попробовала.
— Хлопнешь стопку, если помрёшь, значит, пить его не стоит, — предупредил Дэви.
— Не составите мне компанию? – обратилась Гиблятуллина к Велиару, подмигнув.
Сергей не был с ней знаком. Велиар встал и, взяв в руки бокал, сделал шаг в её сторону.
— Я счастлив рекомендовать вам, друзья мои, студентку Гиблятуллину, — воскликнул он всей компании. – Учащуюся пятого курса фил. фака. Милейшая студентка была так очаровательна, что узнав обо мне, решила сразу завлечь меня в своё ложе.
Он перешёл на грубый тон.
— Кстати, Гиблятуллина, разнеслись слухи о чрезмерной вашей любвиобильности с другими факультетами, и более того всюду звучат слова в ваш адрес «тварь» и «мразь». Всё это, в конце концов, может иметь грустный конец. Так вот я решил избавить вас от томительного ожидания такого конца и прийти к вам на помощь, воспользовавшись тем обстоятельством, что вы пришли сюда за Сыбугиным, — с этими словами он щёлкнул пальцами. Гиблятуллина пропала.
— Вы отправляетесь к нему. А мне же будет приятно выпить за это обстоятельство, — заключил Велиар. Он налил всем парням пиво.
— Я пью ваше здоровье, господа, — вчетвером чокнулись. Екатерина не стала много пить.
— Современным девушкам – филологам голова совсем не нужна, у них активно работает другой орган, — философски продолжил Велиар.
— И не только у филологов, — добавил Дэви.
— Сегодня мы только и делаем, что гостей принимаем, — отозвался Сергей.
— Я хотел бы почитать твои стихи, где они? – спросил его Велиар.
— Дома где – то валяются, я давно уже сам их не читал.
— Это ты зря. А ну – ка Дмитрий дай – ка сюда стихи, — обратился Велиар к Валоконеву.
Дима почувствовал, что сидит на чём – то твёрдом. Он встал, под ним лежала папка с напечатанными стихами «Адреналина». Он подал их Велиару.
— Какие интересные стихи! – почитав, похвалил Велиар, — чувствуется влияние Мандельштама.
— Конечно. Люблю произведения Кафки и Борхеса, но в стихотворениях отдал должное еврею. Надо сказать, что и Кафка, и Борхес – оба еврейской крови, но Мандельштам лучше, — сказал Сергей.
— Хоть Нобелевскую присуждай, — подхватил Велиар.
Сергей засмеялся.
— Нобелевская премия по литературе русским писателям никогда не присуждалась по литературе, а по их политическим взглядам, — смеясь, сказал он.
— Если бы им присуждали по литературе, то вручали бы в СССР? – задал риторический вопрос Дмитрий Валоконев.
— Представляю Нобелевскую премию в номинации «Лучшее стихотворение о товарище Сталине» или «Роман о буднях КПСС», а может быть «Нет ничего лучше ГУЛАГа» и полное собрание сочинений «Награды Л.И. Брежнева» в 20 томах, — предложил свой ответ Дэви.
— Почти все нобелианты писали против власти, подвергались травле и гонениям, так что премию они заслужили справедливо, — подытожил Дима.
— Давайте уже выпьем, — предложил Велиар.
— Давайте, за Михал Афанасьича, — произнёс Дэви.
— Давайте именно за него, — поддержал Дима.
Чокнувшись, все выпили.
— Странно, почему его не наказали в то жёсткое время? – заметил Велиар.
— Сталин бы не дал, — ответил Дима.
— Ага, это точно, — сказал Дэви. – Заходит Берия к Сталину и говорит: «Товарищ Сталин, есть предложение расстрелять Булгакова Михал Афанасьича», «Только через мой труп!», «Хорошо». Достаёт пистолет и бах в него. В это время открывается дверь, и входит второй товарищ Сталин: «Товарищ Берия, я знал, что вы лох» и тоже бах в него. Тут входит второй Берия: «Товарищ Сталин, я был о вас такого же мнения» и опять бах в него. И пока двойники не закончились, перестрелка не прекращалась.
Все засмеялись.
— У товарища Сталина было два двойника, три тройника и удлинитель, чтобы управлять страной, — добавил Сергей.
В это время по лестнице поднималась Аня Дюшина. Вдруг послышался женский крик, и перед ней пронеслось тело. Тут же открылось окно, которое находилось между этажами, тело вылетело туда, и окно само собой закрылось. Аннушка перекрестилась, бросилась бежать в свою комнату.
— Хочу сказать, друзья мои, — говорил Велиар своей компании, — что Артур просто так от нас не отвяжется. Был только первый акт нашего спектакля, антракт уже подходит к концу.
Сам Артур, поднявшись с лестницы и доковыляв до своих друзей – физиков и историков, всё им рассказал. Они же, вооружившись своей наглостью, тут же побежали в 616 комнату. Прибежав, стали изо всех сил тарабанить в дверь. Дверь открыла Екатерина. Парни с обомлевшими лицами смотрели на неё, потому что она была одета в ярко – красное платье, а волосы были завиты.
— Что вам угодно, господа? – спросила она спокойным голосом.
— Где Дима? – заорал один из них. Он имел в виду Дэви, потому что Дмитрия Валоконева никто из них не знал, тем более Дэви покалечил Артура.
— Ну что же! – продолжала Екатерина, как бы ни слыша ответа, — заходите, раз стучали.
Парни, толкая друг друга, втиснулись в комнату, последним зашёл Артур, опасаясь новых ощущений. За столом сидел Велиар, одетый, как и все парни, в футболку и шорты. Слева сидел человек в джинсовке и потягивал пиво, а справа человек, ухмылка на лице которого напоминала гримасу кота, но выглядела добродушно. Он положил локоть правой руки на стол и оглядывал парней.
— А ты кто такой? – спросил тот, который орал, кивнув в сторону Велиара.
Велиар растеряно повернул голову в его сторону.
— Не понимайт, — сказал он с сильным акцентом, — русский гафарить.
— Они не понимают, — сказал джинсовый, показывая рукой на Велиара.
Один из парней засмеялся.
— Ты из нас идиотов не делай, — продолжал тот же.
Велиар спокойно встал, пройдя мимо парней, и пошёл в коридор.
— Эй, ты куда! Испугался что ли? – орали ему вслед.
Но он не слушал и медленно, вразвалочку шёл по коридору, держа руки в карманах шорт. Парни попытались догнать его, но как бы они быстро не бежали, расстояние между ним и Велиаром не только не уменьшалось, но даже по – тихоньку увеличивалось. Запыхавшись и взмокнув, парни остановились. Поняв, что Велиара им не догнать, вернулись в 616. Там сидел джинсовый и разговаривал с тем, кто по – кошачьи ухмылялся.
— Вот я тебе сейчас! – расстроенный неудачей с Велиаром, самый орущий подскочил к джинсовому и замахнулся. Но когда между его кулаком и лицом джинсового оставалось не более пяти сантиметров, джинсовый вдруг исчез, и физик изо всех сил ударил в стену. Тут же в комнате раздались крики боли, физик стал тереть покрасневшие костяшки правой руки. Остальные парни, вытаращив глаза на то место, где пару секунд назад сидел джинсовый, молчали.
— Извините, — cказал с кошачьей ухмылкой парень, — не будем вас задерживать – нам пора.
С этими словами он совершил прыжок, подобный леопарду, пролетев над головами парней. Парни, совсем обезумев, выбежали в коридор. Света в коридоре не было, светила единственная лампочка возле балкона, где был поворот на лестницу, в свете этой лампочки они увидели всех троих. Велиар шёл в середине троицы, слева развязной походкой шёл джинсовый, а справа кошачий летун. Когда они скрылись за поворотом, ведущим на лестницу, парни бросились за ними. На лестнице они не увидели никого, зато были чётко слышны шаги внизу. Пробежав все пять пролётов и, как угорелые, промчавшись мимо вахты, перепрыгивая через турникет, парни выбежали на улицу. Площадку около общежития освещал фонарь каким – то мутно – зеленоватым светом. Было прохладно на улице, но не холодно, что доставляло удовольствие гулявшим парам в такое время. Хотя фонарь освещал неплохо, парни стали озираться, в надежде найти злополучную шайку. Растерянность парней длилась недолго. К общежитию примыкало здание, через которое проходила арка, ведущая на улицу Энтузиастов. Возле этой арки они услышали весёлый довольно знакомый голос и бросились туда. Это шутил джинсовый, что – то рассказывая Велиару и кошачьему, кошачий смеялся, дополняя шутки джинсового своими. Тройка была видна парням на фоне фонарей Энтузиастов, когда они добежали до арки. Велиар уже был одет в свой классический костюм, светлую рубашку и чёрные туфли, на левой руке была одета чёрная перчатка, ей он держал какую – то трость, зажав её под мышкой, другую перчатку он держал в правой руке. На джинсовом только появилась кепка, а кошачий был одет в чёрные брюки и серый свитер. Дойдя до Энтузиастов, друзья повернули по тротуару налево. Парни уже мчались за ними, но расстояние по – прежнему не сокращалось. Шайка шла тихо, не торопясь, джинсовый продолжал шутить, а кошачий смеяться и отвечать.
— Что – то я не догоняю, почему мы их не догоняем, — сказал Артур, переводя дух и тяжело дыша.
Когда весёлая компания проходила мимо остановки, которая стояла на пересечении Энтузиастов и Витебской, к ней подъехала маршрутка. Джинсовый, не долго думая, непопрощавшись с друзьями, быстро вскочил в неё, и она унесла его вниз по Энтузиастов. Но Велиар с кошачьим как будто этого даже не заметили и продолжали диалог, свернув на Витебскую. Парни что – то кричали вслед, используя ненормативную лексику, и всё пытаясь догнать обидчиков. Велиара утомила эта прогулка, поэтому они с Димой растворились в воздухе. Точнее сказать, растворился Велиар, а Дима повернулся и смотрел на парней. Вдруг он, медленно начиная с ног, стал таять. Исчезли кроссовки, затем брюки, и вот уже Дима стоит по пояс растаявшим и улыбается парням. В принципе этого не было заметно, потому что брюки были чёрные. А когда Дима стал исчезать выше пояса, парни остановились. Они в очередной раз покрылись потом, но не из – за беготни, а от ужаса, который увидели. На их глазах человек стал исчезать, исчезли руки, плечи, шея и почти вся голова, кроме улыбки, ещё висевшей некоторое время в воздухе. Парни добежали до того места, где только что были их враги и стали искать их в темноте. Не найдя никого вокруг, совсем освирепевшие и обезумевшие от всего происходящего парни пошли обратно в общежитие.
— Пошли к ним в комнату, — орал Артур на всю улицу, как полоумный, — разнесём её на хрен всю, сейчас их там нет.
Обрадовавшись новому предложению, ребята бросились обратно в общежитие. Вахтёрша, которую они разбудили, когда выбегали, стала кричать на них, но один из парней – Влад Крышымов ответил ей матом, и все побежали на шестой этаж и без стука ворвались в 616 комнату. К их удивлению в комнате оказался Дмитрий Валоконев и Екатерина Ваинова в том же красном платье. Они пили пиво и разговаривали, а когда вбежали парни, даже не обратили на них внимания.
— Сначала вопрос к тебе, — начал Влад, ткнув пальцем в Диму.
— Разговариваем, никого не трогаем, пьём пиво, — как бы очнувшись, заговорил Дима, — и предупреждаю, что в комнате лучше ничего не трогать.
— Ты в этом уверен? – закричал Влад, схватив табуретку и ударив ей об пол.
— Что происходит в комнате? – вдруг раздался голос, явно не принадлежащий ни Кате, ни Диме.
— Так это же наши друзья! – воскликнул другой, весёлый голос.
Парни стали испуганно озираться, а Влад смотреть на койки, думая, что там находится хозяева голосов, но койки были аккуратно заправлены. Парни уже находились на грани безумия.
— Табурет я сделаю, — продолжал Дима, — но зеркало точно не советую трогать.
Влад закрыл глаза и встряхнул головой в надежде найти хоть одну здравую мысль в голове, поэтому одним движением столкнул зеркало с книжной полки. Зеркало сильно ударилось об пол, но не разбилось.
— Кто там опять меня зовёт? – раздался ещё один голос в комнате, и перед парнями возник Дэви.
Он был без очков, и его взгляд насквозь сверлил Влада. Свет опять потух, в комнате началась неразбериха – один кого – то бил, другой кого – то защищал, третий орал, кто – то кого – то пинал, бил по лицу, комната наполнилась топаньем, ударами, матами. Продолжалось всё это около двух минут и, наконец, всё стихло. Зажёгся свет лампы, стоящей на подоконнике, в комнате часто включали её по вечерам. Компания сидела за столом и пила пиво.
— Сколько человек этой ночью в психушку попадёт! – мечтательно сказал Сергей, — есть плюс: в общаге койки освободятся.
— Да, смерть завидует шизофрении, потому что та чаще находит людей, — согласился с ним Дэви.
— Хотели разрушить комнату, а вместо этого разрушили себе мозг, — добавил Дима.
— Что ты им сделал? – спросила Екатерина Дэви.
— Ничего особенного, только ударил один раз Влада, всё остальное происходило без моего участия.
— Далеко они за нами бежали, — опять сказал Дима, — и сами стали далёкими.
— Русский язык настолько интересен, — вдруг заметила Екатерина, — что сумасшедшего человека можно назвать и «далёким» и «недалёким».
— Да, русский язык вообще интересен, — наконец, заговорил Велиар, — этой ночью мы покажем настоящий русский язык.
Он наполнил бокалы.
— Выпьем, друзья мои, за чистый язык, — громовым голосом воскликнул он.
В это время лампочка потухла, а за окном сверкнула молния. Форточка открылась от сильного ветра, взъерошив аккуратно зачёсанные волосы на голове Велиара. Молния продолжала сверкать, в её свете сверкнул клык в улыбнувшимся рту Дэви, кошачья улыбка Димы, горевшие глаза Екатерины и издевательски – весёлое лицо Сергея с прищуренными глазами. Раздался адский хохот в комнате, это засмеялся Дима. Если бы кто – нибудь в это мгновение заглянул в комнату, то его койка точно освободилась в общежитии.

Глава двадцать шестая. Казнь Ожегова или Чистый язык.

Великая ночь продолжалась, в комнате было полутемно. Продолжала также гореть лампа на подоконнике, закрытая тюлем. За кухонным столом сидели Дэви и Дмитрий, один напротив другого. Дэви надел очки и закинул ногу на другую, Дима положил руку на стол. Велиар сидел за письменным столом, подперев подбородок рукой, упёршись ей в спинку стула, и смотрел на них. Екатерина с Сергеем сидели на кровати Велиара и тоже устремили взгляд в их сторону.
— Ожегова мы потеряли! – вздохнув, сказал Дэви, — мы потеряли Ожегова. А что такое Ожегов? Это фигня. Итак…
Велиар, Сергей и Екатерина сидели в ожидании, Дмитрий внимательно его слушал. Дэви говорил вполголоса, немного зловеще.
— Итак, — повторил он, — Чистый язык. На каком слове мы остановились?
— На «извращении», — подсказал Дима.
— Из–вра–щение, — ещё более зловеще по слогам произнёс Дэви. – Базовый язык: «из» — оно понятно до сих пор, приставка, обозначающая «от куда – то»; «ра» — свет; «ще» — то есть вообще. «Из света вообще».
Дима засмеялся тоже тихим зловещим смехом, как бы подражая Дэви.
— Но, к сожалению, — продолжал тем же голосом Дэви, — нынешний смысл утерян. И что нам остаётся? Извращенцы. Те, кто раньше был жрицами, теперь извраты. А жаль!
Он говорил медленно, выделяя интонацией каждое слово. Последнюю фразу он произнёс очень тихо. Велиар, Сергей и Екатерина захлопали, поддерживая палача.
— А слово «поработите», — начал новый разбор Дэви, — «по» собственно и есть так; «ра» — свет, «бо» — «орб», то есть работа; «те» — множественное число. «Работайте во благо света». К сожалению, сейчас «поработайте» равносильно «поработите». Увы, жаль! Язык теряется.
Дима опять ухмыльнулся.
— «Пора» — «по свету», то есть следуя за светом, — пояснения Дэви выделил громко, — теперь же «пора» — это смысл действия в какой – то момент времени обязательно необходимый.
Значение слова он проговорил быстро и добавил тихо:
— Язык меняется!
Велиар посмотрел на Екатерину с Сергеем и одобрительно сделал жест в сторону Дэви, обозначающий, что он делает всё красиво и правильно. Те опять зааплодировали.
— То же самое «урод» — «у рода», то есть будучи за родом, — продолжал Дэви. — Кстати, «зародыш» отсюда же, то есть несущий свет, несущий род как таковой.
— А что же тогда означает слово «выродок»? – вдруг спросил Дима зловеще.
— Вы – род – ок, — тихо произнёс Дэви, последний слог особенно.
— Ну, если учесть, что «вы» обозначала «тьма», — подсказал Дима.
— «Род» — это исконный, первоотец, первооснова, основа всего сущего, «ок» — добавление к животному, — продолжил ход мысли Дэви, — получаем «вы – род — ок».
Наступила пауза. Велиар, Сергей и Екатерина напряглись. Дима тихо засмеялся.
— Рождённый тьмой, — сказал он, выделяя второе слово, — …тьмой.
— Темёныш, — отозвался Дэви особенно зловеще, — так бы обозвали нынче.
— Да, смысл почти что не утерян, — сделал вывод Дима.
Они оба засмеялись раскатным смехом, его дополнил гром за окном, а также хохот Сергея, которому вторила Екатерина. Велиар зааплодировал.
— Какое же ещё слово? – не унимался Дима.
— А теперь мы поговорим о слове «культура», — предложил Велиар.
— Куль – ту – ра. Стоит при этом запомнить, — сразу подхватил Дэви, — был великий клич у славян «ура!» — у света, мы идём за светом. Что позднее было классифицировано как «вперёд, бежим вперёд на смерть». Жаль!
Как говорил император Цезарь в переводе с древне латинского «идущий на смерть приветствует тебя». Это мы так, немножко отвлеклись. Итак, «ура» — у света, познавшие свет идут к нему, что опять же с латыни и получило дальнейшие корни. Один из них «орб» — работа, работающий на свет, делающий дело ради света.
«Культ» — слово понятное до сих пор. «Ра» — свет.
— Кстати, — как бы уходя от основного слова заметил Дэви, — «рассвет»: «ра» сам по себе свет, а «ве» — ведать. «Ведать восход солнца, восход света в себе». Рассветное племя – племя людей, познавшее себя в свете.
Итак, «культура». «Ульт» — слово такого уже немецкого происхождения, было выдумано после базового языка – индоарийского, имеющего ещё много названий. «Культ» — поклонение чему – либо, «ура» — у света. «Поклонение знанию света, поклонение самому светлому», — закончил свою пламенную речь Дэви.
— Это, конечно, всё очень занятно, что язык теряется, — ответил Дима, произнося последнее слово как – то нервно, — то есть теряет сам себя. Язык – это живой организм, а мы являемся его составными клетками.
— Мы – раковые клетки языка, — поправил Дэви, — мы не знаем, куда развиваться, поэтому его калечим.
Мы способны поработить всю Вселенную. Поработить, не в смысле завладеть всей Вселенной, а приобщить всю Вселенную к свету, направить её по пути света.
Все молчали, не зная, что добавить.
— Маэстро, будьте добры, музыку, — сообразив, сказал Дима Сергею.
Сергей тут же схватил гитару и ударил по струнам, но заиграла музыка, будто играл целый оркестр, исполняющий что – то вроде «Имперского марша». Дэви пальцами на столе отбивал счёт.
— А вот интересно, — вдруг прервал музыку Велиар, — слово «кардиограмма» имеет отношение к свету?
— Здесь придётся мозг взломать, — ответил Дэви, — «кар» — карма: линия жизни, идущая во вне от линии сосуществования, линия параллельная, в которой скапливаются все ваши деяния, позволяющие и влияющие на ваше развитие.
«Дио» от латинского dios – Бог, также «дио» — двое. «Г» тоже что и «к» только отвердевшее и озвончённое. «Ра» опять же свет. «Мма» — «омма»: методика дыхания у буддистов. «Ом» — поглощение вселенской энергии, «мма» — выработка, выделение энергии внутренней, — последние слова он прокричал.
Дима ехидно засмеялся.
— Отношение к теплу, — продолжал Дэви, — отсюда слово «мама».
— Я только что хотел это сказать, — встрял Дима, повернувшись к Велиару, Сергею и Екатерине, — и заметьте, что только в русском языке сохранилось исконное его значение, сакральное, открытое древнегреческими источниками. Это интересно.
— Да, это интересно, но вернёмся к нашему предыдущему разговору, — раздражённый встрявшим Димой сказал Дэви.
«Кардиограмма» можно перевести на современный адекватный язык как довольно – таки простое изречение в пределах одного предложения: Путь к свету и Богам ведётся посредством деяний в жизни. Вот так, — он посмотрел на Велиара.
— Браво! – воскликнул тот. Все захлопали, Сергей опять грянул «Имперский марш» под звуки ветра и грома.
— Может хватить? – спросил Дэви.
— А вот, к примеру, слово «здравствуйте»,- вдруг поинтересовалась Екатерина.
— «Зд» оно же «здесь», — стал расшифровывать Дэви, — «ра» вы уже знаете, «ствуйте» — «ствейте» — «в свете». «Да прибудете вы в свете, порождающем свет». Короче, «да познаете вы истину».
В это время Артур Похотев, так и не захотевший оставить всё как есть, кое – как доковыляв до 616 комнаты, без стука вошёл туда.
— А ты не сдаёшься! Но если вы полагаете, — обратился к нему Велиар, — что последним словом мы приветствовали вас, то ошибаетесь.
— Тогда слово «пока», — предложил Дима.
— «Пока»: «каааааа», — шёпотом растянул Дэви, — великий змей.
Артур услышал какое – то странное шипение рядом и стал испуганно оглядываться. Он почувствовал, как его ноги будто сильно сжали толстым кольцом. Он застонал и, чтобы не упасть, схватился за книжную полку.
— Странно! Ты вроде историк, а при трудностях кидаешься к книгам, — съязвил Сергей.
Ноги Артура повисли в воздухе, но он продолжал держаться за полку. Хватаясь за неё, он стал по – тихоньку вползать в комнату.
— Теперь я совершу казнь через убиение словарём Ожегова, — крикнул Дэви.
Под письменным столом стояла маленькая тумбочка, на которой лежал словарь Ожегова, принадлежавший Серёженьке. Недолго думая, Дэви схватил его, подбежал к Артуру. Взяв его за руки, Дэви выволок его из комнаты. Одного удара словарём по шее хватило, чтобы Артур оказался там, где и в первый раз.
— Казнь закончена, — громогласно объявил Велиар, — маэстро, урежьте марш.
Сергей грянул по струнам, все захлопали, Дима по – адски рассмеялся, Дэви с Екатериной закричали «Браво!», за окном полыхала молния. Когда всё стихло, несколько секунд стояла абсолютная тишина.
— На фил. факе, — первым прервал тишину Дмитрий, — кто не знает русский язык, того посылают на три буквы – СРЯ!
— Нас все пять лет посылают на три буквы: то на СРЯ, то на ИРЛ, — вставила Екатерина.
— На мой взгляд, сря – это деепричастие. Ну, например, «сря, я читал газету», — высказал свою точку зрения Сергей.
В 616 комнате легли спать около трёх часов ночи.
— И всё – таки она вертится, — лёжа на кровати сказал Дэви, — это я про комнату.
— Не надо было столько пить, — засмеялся Дима.
— Хорошо, что ещё не круглая или не стоит на трёх слонах.
Утром Сергей уехал к семье. Когда парни проснулись, то также не оказалось и Велиара, кровать была аккуратно заправлена.
— Слушай, — сказал Дэви Диме, — вчера реально здесь чёрный кот бегал?
— Не знаю, я никакого чёрного кота не видел. Но мы вчера так напились, что возможны и чёрные коты, и говорящие вороны, и летающие ящеры, — засмеялся Дима.

18 апреля.

Ой, я, действительно, не помню деталей той ночи. А голова жутко болела на утро! Начудили мы там. Но больше нас, конечно, чудят преподаватели. Вот диалог студентки Маши Мордаевой с Людмилой Анатольевной Ваконько на уроке.
– Какое это спряжение?
– Первое…
– А если полностью?
– Второе…
– Думать надо…хотя бы изредка?
– Да…
–Хорошо, что мы друг друга поняли.

Вы – то поняли, а я ни хрена не понял.
Или, например, Людмила Тимофеевна. Вот диалог той же Маши Мордаевой с ней.
— Людмила Тимофеевна! Как вы считаете, Есенина убили?
– Деточка моя, ну зачем тебе знать такие гадости? Забудь об этом навсегда!!! И вообще, девочки, замуж за поэтов не ходите!!! Ведь это больные люди!!! С ними нужно только спать!!!
Ха-ха-ха. Людмила Тимофеевна всегда отжигает на уроках.
Ну, а насчёт Есенина. Было убийство или самоубийство? Саня рассказывал, что Булгаков в образе дерзкого новатора – поэта Бездомного изобразил Есенина, а в конце убрав поэта, заменил его благонадёжным профессором Понырёвым. Он показал, что делает с человеком власть, когда тот встаёт на пути всесильной государственной машины. Значит, всё – таки убийство.
«…В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей».

Глава двадцать седьмая. Сон Варлеева.

В эту же самую ночь плохо спалось Варлееву. На учёбу он ходил, но не ходил в Театр из – за больной ноги. Он уже учился на третьем курсе и по зарубежной литературе проходили «Ярмарку Тщеславия» Теккерея. Домой после учёбы приходил раздражённый.
— Что–то случилась? – спрашивала его сестра.
— Как мне всё это надоело! – крикнул он, швырнув пакет, — поскорей бы закончить уже.
— Не любишь фил.фак? – спросила она его.
— Ещё бы, нет более ненормального места на земле: контрольные, стихи, статьи, большие тексты. Чего стоит одно только это, — он указал на «Ярмарку Тщеславия», — каждую минуту приходится чего–нибудь ожидать: составлять таблицы, делать тесты, какие–то планы, да и ещё долги сдавать надо. Лысова придумала нарисовать пирог по произведению Бальзака. Зачем ей это надо?! Какое преступление я совершил, чтобы в наказание читать всего Достоевского. Как я устал от всего этого, я спать.
Нога сильно ныла и не давала спать, как бы он её не клал на кровать. Поняв, что ему не уснуть, принялся читать «Ярмарку». В четыре часа утра он задремал.
Снится ему сон, что он играет в Драматическом Театре имени Наума Орлова. Зал ему рукоплещет, своей игрой он вызывает у зрителей восторг, жалость, злобу, слёзы. После спектакля все берут у него автографы, девушки без ума от него. Все носят его на руках. После спектакля состоялся банкет, оркестр играл фокстрот. За столом все только и делали, что хвалили Варлеева.
— Знаете, Даниил Евгеньич, — сказал ему молодой человек, который только что подсел к нему, — в одном месте вы забыли сказать реплику.
Варлеев усмехнулся. Ему показалось, что он где – то видел его.
— Я никогда не забываю реплики, и тебе это хорошо известно.
— Я тоже так думал до сегодняшнего спектакля.
— Не вешай мне лапшу на уши, меня это бесит.
— Но это правда.
— Да что ты знаешь о правде? – закричал на него Варлеев.
Молодой человек засмеялся.
— Правда прежде всего в том, что у вас болит нога.
В это время Варлеев почувствовал такую боль в ноге, что проснулся. Нога болела как никогда. «Чёрт бы её побрал» — подумал он. Через некоторое время боль стихла. Он вновь прилёг в надежде увидеть продолжение сна и увидел, как сидит на банкете и любезничает с какой–то очаровательной девушкой. Варлеев даже во сне улыбался.
— Как вы играете! – восхищалась она, — как я взволновалась, когда вы упали, изображая обморок. Мне скучно смотреть на остальных. А у вас столько такта, столько умения, столько обаяния и шарма. Все вами очарованы, влюблены, раздавлены.
— И не говорите, — сказал уже захмелевший Варлеев.
В это время оркестр заиграл вальс.
— Позвольте пригласить вас на танец, — предложил Варлеев.
— Ну что вы, что вы.
— Не стесняйтесь, я не кусаюсь.
Но в это время Драм. Театр с актёрами, поклонницей, вальсом и банкетом вдруг провалились в темноту. Теперь Варлеев увидел, что стоит один в темноте в чёрном кабинете Народного Студенческого Театра, над ним светит один единственный софит, луч которого устремлён вдаль. Вдруг в луче софита показался человек. Варлеев стал внимательно присматриваться, луч его слепил. Наконец, он узнал в этом человеке Дмитрия Валоконева. Внутри Варлеева как будто что – то перевернулось, он стоял неподвижно и смотрел на него. Дима подошёл к нему и улыбнулся.
— Ты больше не обижаешься? – спросил его Варлеев.
— Я подошёл к тебе, следовательно, я не обижаюсь, — спокойно ответил Дима, они медленно пошли, — свободного времени столько, сколько надо, спектакль начнётся к вечеру и гордость, несомненно, одно из самых отвратительных качеств человека.
— Нет, Дим, я тебе возражаю. Это самое отвратительное качество. Ведь не гордился я тогда, когда выручил Штифтер, играя за Арсения. Но рассуди, Дим, разве ты допускаешь мысль, что из – за человека, который плохо знает текст пьесы, погубит свою актёрскую карьеру талантливый студент?
Дима остановился и посмотрел ему в глаза.
— Да, погублю. Погублю, — повторил Варлеев, — Утром ещё бы не погубил, а сегодня ночью, взвесив всё, согласен погубить.
Они опять двинулись.
— Мы теперь всегда будем играть вместе. Раз один, значит, тут же и другой, — сказал Дима, — пока оба не уйдём из Театра. Когда люди будут обсуждать спектакль, скажут про меня, сейчас же скажут про тебя. Про меня, деревенского сына, и тебя, сына врача.
Опять остановились.
— Да, уж ты не забудь, — сказал Варлеев, — скажи про меня, сына врача.
Дима кивнул головой и снова пошли дальше. Варлеев открыл глаза. «Что за бред» — подумал он. Сел на кровать, на больную ногу уже не обращал внимания. Часы показывали пять утра. Варлеев понял, что ему не выспаться и лёг обратно. Как только голова соединилась с подушкой, глаза сразу закрылись. Опять его взору представился луч софита, по которому он идёт с Димой.
— О, Господи! Какая тупая насмешка! – говорил он, — но ты, пожалуйста, скажи мне, ведь её не было? Молю тебя скажи – не было?
Дима остановился, помолчал немного.
— Ну конечно, не было, тебе померещилось.
— И ты можешь поклясться в этом?
Дима снова помолчал.
— Клянусь! – ответил он.
— Больше мне ничего не нужно, — облегчённо сказал Варлеев, и они двинулись дальше.
Тут Варлеев окончательно проснулся, заснуть больше не было сил. Утром его увидела сестра.
— Ты так рано встал? Не похоже на тебя.
— Просто я плохо спал. Видел какой – то нелепый луч, по которому гулял.
— Как твоя нога? Ты будешь продолжать играть в Театре?
— Конечно, буду.
— Может лучше подумать об учёбе.
Он только махнул рукой. Он шесть раз уже пытался сдать Ларисе Ивановне Дневниковой экзамен по русской литературе 19 века за прошлый семестр. «Вы ничего не знаете» — говорила она ему и отправляла обратно.
Кое – как он встал и побрёл на пары. Воздух по утрам свежий, прохладный, но Варлеев ничего не чувствует и с угрюмым лицом плетётся в университет. Сев вглубь аудитории, он начинает писать лекцию и думает, что хорошо бы положить голову на свою тетрадь и заснуть сладким сном. И вдруг тетрадь начинает расти, пухнуть, наполняет собой всю аудиторию, Варлеев роняет ручку на пол и засыпает, уткнувшись в тетрадь. И до перемены его никто не побеспокоит: ни очаровательные поклонницы, ни собеседник на банкете, ни забывающий текст первокурсник Дмитрий Валоконев.

19 апреля.

Опа – на! Иешуа и Пилат идут по лучу. Хотя аналогия Варлеев – Пилат мне кажется не совсем уместной, но если рассматривать «зазвездившегося» Варлеева и сына звездочёта Пилата, то параллель просматривается.
«…помяни меня, сына звездочёта».

Глава двадцать восьмая. Прощание и вечный приют.

Сергей вышел из общежития в начале седьмого утра, так как оно открывалось в шесть. Утром Челябинск выглядел красиво, потому что был без челябинцев. Город как будто жил своей отдельной жизнью. Было приятно по нему прогуляться в это время и никого не увидеть. Сергей шёл не торопясь, наслаждаясь утренней прохладой и тишиной. Машин тоже практически не было, можно было спокойно перейти улицу. Ни суеты, ни шума, ни беспорядочных разговоров, ни визг колёс – ничего этого не было. Сергей дошёл до проспекта Ленина, главной улицы Челябинска. Днём из – за шума на проспекте нельзя было даже услышать звонок с мобильного телефона, а если надо было самому позвонить, то сделать это было практически невозможно. Но сейчас можно было спокойно поговорить, причём не только обменяться парой фраз. Сергей набрал номер.
— Да, серенький, — раздался мягкий и сонный голос.
— Привет, волчонок, — также мягко ответил Сергей, — я скоро буду дома.
— Мы ждём тебя.
— Снежа не капризничала?
— Нет, но всё время спрашивала про тебя. Скучаем очень.
— Я тоже очень скучаю. Скоро буду с вами. Обнимаю, целую и люблю.
— Мы тоже тебя очень любим. Пока.
— Пока, — Сергей отключил телефон.
На проспекте его догнал Велиар.
— А ты куда собрался? – спросил Сергей.
— Тоже домой пора. Отец только четыре дня был в отлучке, а я уже второй раз здесь да ещё на две недели задержался. Извини, что задержал тебя, тебе ведь к семье надо.
— Ничего страшного. Я вообще не женат. Спроси мою жену – она подтвердит.
Велиар засмеялся.
— Как у вас так получается столько времени сохранить тепло и нежность? – поинтересовался он.
— Настоящие отношения должны строиться на доверии и взаимопонимании, а не на уровне взрыва мозга, — ответил Сергей.
Велиар задумался, как тогда, когда остался один на остановке.
— Что отличает семейного человека от холостяка? – продолжал Сергей, — только одно: ответственность.
— Правильно. Но я знавал таких, которые бросали одного парня из – за другого, чтобы изменять ему с третьим и четвёртым, — припомнил Велиар.
— Как таких только земля носит, — только ответил Сергей.
— Голова не болит?
— Нет, зато сушняк есть, а тут, как назло, все магазины закрыты.
— У тебя в сумке лежит бутылка минералки, — ответил Велиар.
Сергей порылся в сумке. Там действительно лежала неоткрытая бутылка холодной минеральной воды, точно её только что достали из холодильника. Сергей с упоением утолил жажду, наслаждаясь каждым глотком. Тут они увидели двух гопников на противоположной стороне проспекта. Гопники как будто нехотя подошли к ним, один из них достал перочинный ножик.
— Эта, ну вообщем типа, как его там… — замямлил он и стал показывать взглядом второму, что ему нужна помощь.
— Часики, отдайте, пожалуйста, хотя бы один из вас, — молящим голосом сказал второй.
— Помилуйте, ребята, — сказал Велиар, — Реальность не существует вне сознания и, следовательно, нелепо…
Он ещё не договорил, как первый в ужасе закрыл уши руками, громко закричал и побежал прочь. Первый упал на колени и заплакал.
— Что случилось, молодой человек? – спросил Велиар.
— У меня какие – то отморозки часы забрали в Ленинском районе год назад.
— Ничего они у тебя не забирали, — добродушно сказал Велиар.
Парень посмотрел на руку и обнаружил свои часы, он сильно обрадовался.
— Простите меня, пожалуйста, — радостно ответил тот и побежал вслед за первым.
— Одни воруют у других, другие у третьих и так далее. Надо же кому – то прекратить эту цепочку, — глядя ему в след, сказал Велиар.
Друзья проходили мимо университета и остановились.
— Покурим? – предложил Велиар и достал пачку «Winston».
Они закурили. Велиар смотрел в сторону университета.
— Ты знаешь, я слышал много лестного и хорошего про ваш факультет, — сказал он.
Сергей усмехнулся.
— И ты чувствуешь умиление, когда думаешь, что на третьем этаже зреет новая исследовательница трудов Марковича или Хализева. Или собственных лекций.
— Страшно подумать, — засмеялся Сергей.
— Может заглянем.
— Он ещё закрыт, — Сергей поглядел на часы в телефоне и удивился. Часы показывали начало девятого.
— Кажется, у меня часы сбились.
— Ничего страшного, — сказал Велиар, и они зашли в университет.
На третьем этаже они встретили бывшую старосту Сергея Канарейкину. Это была худощавая девушка, блондинка, с неказистым, прыщавым лицом, носившая очки. Сергею она напоминала обезьяну. На первом курсе старостой была её тёзка Шульпина, тоже блондинка, но крашеная. Ей надоело постоянно получать от Чередосовой по шапке, и на втором курсе она передала бразды правленья Канарейкиной. Канарейкина тоже жила в общежитии со своими сокурсницами в одной комнате этажом выше. Её не любили ни в комнате, ни в группе из – за высокомерия, потому что Канарейкина считала, что трудится на благо всех. В общежитии они часто ссорились. Студентки Хуликова и Крючкова, с которыми она жила вместе, просили у неё словарь для подготовки к контрольной работе.
— Свой надо иметь, — огрызнулась она и не дала.
— Дрянь, — ответила Хуликова.
— Это ты мне вместо спасибо! Идиотки полные, из котойых пейвая Дашка, — она имела ввиду Крючкову, девочку с лицом джигита, раздражающее Сергея.
— Пригрели змею, — ответила та.
На фил. факе её можно было увидеть гуляющей под ручку с Явкиной, потому что они были родом с одного места. Сейчас она была одна.
— Пйивет, Сейож, — сказала она картавым голосом.
— Привет, — ответил Сергей.
— Давно тебя не видно было здесь.
— Семья всё, семья.
— Но и об учёбе забывать не надо.
— Но ведь вы сами собрались замуж, хотя ещё не закончили, этим летом собрались к мужу съездить, — вмешался Велиар.
Канарейкина покосилась на него.
— Вот будете на следующий год в академическом отпуске, сами всё и испытаете на себе.
— Почему вы йишили, что я уйду в академ? Я хойошо учусь, — со злорадством ответила Канарейкина.
— Вы уже оканчиваете четвёртый курс, а Сергей всё ещё на втором, но умнее вас раз в пятьсот, — засмеялся Велиар, — но уйдёте вы в академ по другой причине.
Они пошли дальше, оставив Канарейкину посреди коридора с открытым ртом, и зашли в читалку. Там сидело много студенток, среди которых была Катифа и Катюша Стразова, которая хвасталась своим новым платьем. Тут же вслед за Велиаром и Сергеем вбежала Ваконько.
— Маронцов, я вас третью неделю поймать не могу, — обратилась она к Сергею, — у вас задолжности ещё за тот семестр. Вы в курсе, что ещё немного и вас отчислят вообще?
Все сидящие в читалке устремили взор на Сергея. Он опустил голову и молчал. И тут вступился Велиар.
— Граждане, это что происходит? – он обвёл взглядом всех, — я вас спрашиваю, что происходит?
Все смотрели на него не отрываясь. Он положил руку на плечо Сергея.
— Бедный студент, семейный человек, дважды академщик, Поэт, актёр Народного Студенческого Театра днём и ночью воспитывает свою дочку. Он истомлён голодом и жаждой, ему жарко, — с этими словами Велиар снял кепку с Сергея и провёл ей по его лицу, — ну накопил горемыка долгов, ну с кем не бывает. А они уже тут как тут, лишь бы отчислить. А почему за ней не бегают? – он указал на Стразову, — она – то чем лучше? Может она одновременно талантливая актриса, поэтесса, мать троих детей, да и ещё очень умная??? Ну конечно, она же в шикарном платье, с красивой причёской, груди распухли от жратвы. Горько, господа, горько!
После этих слов Катифа схватила учебник и со всего размаха ударила Стразову по лбу, та закричала. Началась суматоха в читалке, крики, визги, смех. Велиар и Сергей вышли из университета.
— Зря зашли, — сказал Сергей, — я пообещал, что скоро буду дома.
— Так время ещё рано, — ответил Велиар.
Сергей глянул на часы и ещё больше удивился, они показывали полвосьмого.
— Действительно с ними не всё в порядке.
Велиар смеялся.
— С ними всё в порядке. Мой отец один раз задержал ночь на несколько часов.
Они дошли до той остановки, где познакомились.
— Я здесь оказался лишним. Всё уже сделано и без меня, — сказал Велиар.
— В каком смысле? – спросил Сергей.
— Да не бери в голову. Передай это Снежане от меня, о, трижды романтический Поэт, — он подал ему мягкую игрушку.
В это время подъехал первый троллейбус.
— До свидания. Желаю вам счастья, впрочем, оно у вас уже есть, — он пожал Сергею руку.
Сергей уехал, а Велиар в последний раз решил пройтись по проспекту ненавистного Сергеем города.

20 апреля.

Над Стразовой мы ещё с Дэви угорали:
— Ой, я, кажется, ноготь сломала!
— Нет, ты мне весь мозг сломала.
Или ответ на экзамене Штифтер: «он молвил о Моби Дике». Кто не понял – автор «Моби Дика» – Мелвилл.

Глава двадцать девятая. Пора, пора!

Велиар шёл не торопясь. Ему нравилось гулять по этому проспекту, начиная от пересечения с улицей Энгельса до Площади Революции. «Какой интересный город» — думал он. Дойдя до Площади Революции, Велиар не стал спускаться в Никитинские ряды, а пошёл через площадь. Город уже проснулся и шумел вовсю. Пройдя площадь, Велиар повернул обратно, прошёл Алое Поле, университет, повернул по Энгельса.
Настал вечер. Дима прилёг поспать, Дэви лежал на кровати Сыбугина и лазил в контакте через телефон. Зашёл Велиар с пакетом.
— Как самочувствие? – спросил он Дэви.
— Не мешало бы голову поправить, целый день страдаю, – ответил Дэви.
— Об этом можешь не беспокоиться! – Велиар достал из пакета два литра разливного холодного пива и налил в стаканы, остальное убрал в холодильник, — прошу! – пригласил он Дэви.
Дэви вяло слез с кровати, они чокнулись.
— За опохмел! – произнёс Велиар.
— Угу, — только ответил Дэви.
Пиво было вкусное, холодное и очень приятное. Закусывать не было смысла.
— Превосходное пиво, но это не Челябинское! – похвалил Дэви.
— Полевское разливное, — сказал Велиар, — как ты думаешь, какое настроение сейчас на нашем этаже?
— Все какие – то злые, нервные, ругают нашу комнату.
Велиар засмеялся.
— Ты считаешь, что и дальше так будет? – спросил он.
— Думаю, что более ничего такого не повторится.
— Я тоже так считаю, скоро всё это кончится. Хотя надо ещё кое – что закончить. Кстати, я же тебе должен.
— Ты мне ничего не должен, — ответил Дэви.
— Ну как же нет! Неделю назад я брал у тебя на сигареты, помнишь?
— Это безделица, — Дэви махнул рукой.
— И о безделице надлежит помнить, — он достал деньги и протянул их Дэви.
Тот молча их взял.
— Слушай, ты знаешь Канарейкину? – спросил Велиар.
— Конечно, знаю. Она как – то мне смс написала: «Я тебя люблю». Виолетта так к ней приревновала.
— А у вас что – то с ней было?
— Нет, конечно. Она страшная, как задница после ядерной войны.
Велиар захохотал.
— Хотя у страшных есть преимущество – они изменять не будут, — добавил Дэви.
— Это точно, — заметил Велиар, — интересно, как страшные выходят замуж?
— Страшные делаются красивыми не только посредством алкоголя, но также затянувшегося воздержания, — прихлёбывая пиво, ответил Дэви.
— Хм, понятно! Слушай, в колледже у вас был только мужской коллектив?
— Да, одна девчонка училась три года, затем ушла.
— А потом вдруг ты резко поменял мужской коллектив на женский.
— Да, так получилось.
— Мужской коллектив – это дурдом, а женский – дом дур, в особенности на фил. факе. Это факт, а факт – самая упрямая в мире вещь, — по – философски рассудил Велиар.
Проснулся Дима, Велиар тут же налил ему.
— Спасибо, я не хочу, — сказал тот.
— Хорошо играешь, кстати, — заметил ему Велиар.
— Да ладно тебе.
— Я серьёзно говорю. Не ко всем слава приходит сразу. Продолжай в том же духе и всё получится.
— Постараюсь, — ответил Дима.
Дэви лёг опять на кровать Сыбугина и принялся читать. Тут в дверь постучали.
— Да, — ответил Велиар.
Дверь открылась, и в комнату зашла Сукченко. Она была повыше Гиблятуллиной, но также с чёрными волосами.
— Извините, я не у вас оставляла книгу «Секс от и до»? – спросила она.
— Сукченко? – спросил Велиар.
— Да, я Саша Сукченко.
— Это же вы донесли на своих сокурсниц комендантше Гондовой? – спросил Велиар.
Сукченко задумалась.
— Вы о чём? – спросила она.
— О том случае, который произошёл в прошлом году, — заметил Велиар.
— Да, и что? – вспомнила Сукченко.
— Ничего особенного, — ответил Велиар, — нормальным людям тоже надо свою жизнь устраивать. ВОН!!! – крикнул он.
Тут же окно комнаты открылось, и Сукченко вылетела туда.
— Ничего себе, — сказал Дима.
Дэви, увлёкшись чтением, даже этого не заметил. В комнату опять постучали, Дима ответил. Тут же в комнату зашла Екатерина Ваинова.
— Дим, не подумай плохого, — сказала она и поцеловала его, — это просто пари.
— Ого! То от девушки поцелуя не дождёшься, как ни стараешься, а тут тебя сами целуют, — опешил Дима.
— Поцеловать человека не стоит труда, а доказать свою любовь к нему порой и жизни мало, — ответила Екатерина. Она увидела на столе пиво.
— А вы всё пьёте?
— Пьём только мы, — ответил Велиар, указав рукой на Дэви.
— Молодец, хвалю! – Екатерина посмотрела на Диму.
— А что так беспокоишься за меня? – удивился тот.
— А ты мне покажи хоть одну девушку, которой нравится пьющий парень?! – задала ему в ответ Екатерина риторический вопрос.
— А я знаю таких, — вмешался Дэви, — просто они сами пьют, вот и всё.
— Страшно представить будущее: на улицах стоят малолетки лет по 14 – 15, в одной руке они держат банку пиво, а в другой коляску, а когда из коляски доносится плач и крики, то матом орут на него, чтобы тот заткнулся, — размыслил Велиар.
Екатерина ушла.
— Она ведь тебе нравится? – спросил Велиар Диму.
— Если честно, то да.
— Отлично. Бери её себе, и живите вместе на здоровье в той комнате, где жили Сукченко и Гиблятуллина.
— А разве там сейчас никто не живёт? – спросил Дима.
— Там сейчас никто не живет, и заметь никогда и не жил, заселяйтесь смело.
— Ничего себе! Я даже не знал, что так получится.
— Главное, никогда ничего не просить, в особенности у тех, кто сильнее вас. Они сами предложат и сами всё дадут. Хоть кому – то я помог здесь. Она хорошая хозяйка, так что повезло тебе с девушкой.
— Общага многому учит, многие здесь становятся хозяйственными, — засмеялся Дима.
— Плохо, что не все девушки здесь живут.
— Если девушка не хозяйственная, то парень пару раз по башке даст, сразу начнёт и стирать, и готовить, и убираться, — спокойно ответил Дима.
Прошло где – то полчаса, Дэви рассказывал Велиару свою жизнь в общежитии колледжа, а Дима штудировал литературу Возрождения, основательно готовясь к собеседованию и экзамену. В комнату зашла Аня Поребрякова и залезла на бывшую кровать Сыбугина. Через несколько минут поняв, что всем нет до неё интереса, она сама решила начать разговор.
— Почему все парни такие козлы? – задала она громко вопрос, выбрав момент, когда и Дэви, и Велиар замолчали.
— Не фиг было за Сыбугиным бегать! – оторвался от чтения Дима.
— Все нервы из – за него вымотала, а до этого так спокойно было. Правильно кто – то сказал, «Бог создал девушку, а мужчина создал женщину».
Дима расплылся в улыбке, Дэви усмехнулся, а Велиар расхохотался.
— Дайте угадать, — продолжал смеяться Велиар, — что вы сейчас скажите. А именно то, что мужчины – самые бесполезные люди, ведь рожает женщина, следовательно, она даёт жизнь.
— Да, это так, — ответила Поребрякова.
— Бог создал только одну девушку, и звали её Ева, — напомнил Велиар, — и, как помнится, она была создана второй именно для мужчины. Причём горе он с ней хапнул почти сразу же после нарушения запрета.
Поребрякова молчала.
— Что касается жизни на земле, так женщина не может её делать в одиночку, здесь нужен мужчина, и именно он даёт семя для этого.
— Да, из этого семени получаются другие девушки, — добавил Дэви, — так что не только одному Богу дана эта возможность.
Велиар улыбнулся.
— Да вон Гоголь вообще считал, — продолжал Дэви, — женщину сущим злом, то есть ведьмами, они у него такие странные сверхъестественные видения.
— Это только мнение одного Гоголя, — решила высказаться Поребрякова.
— Только никто его за это не упрекает, а считают классиком первой величины, — повернул голову в её сторону Дима.
Немного посидев в тишине, Поребрякова окончательно убедилась, что эта дискуссия закончилась, поэтому ушла. Велиар пошёл в последний раз прогуляться по общежитию. В коридоре шестого этажа возле балкона он увидел Канарейкину, которая ждала кого – то.
— Однако, где же Юля? – бормотала она себе под нос, — уж полночь близится, а её всё нет.
В это время на этаже показалась Страшнакова, которая спускалась по лестнице.
— Вот так взяли и исчезли все трое, — говорила она Канарейкиной.
— Как они могли исчезнуть? – спрашивала Канарейкина, — я их только вчейа видела!
— Не знаю, — отвечала Страшнакова, — исчезли и всё.
— Вы кого – то потеряли? – спросил их Велиар.
— Да, Юлю Майакову. А тут ещё оказалось, что Оля с Лёлей куда – то исчезли, — ответила Канарейкина.
— Зачем вам понадобилась Юля? – спросил Велиар.
— Стихи должна была мне дать.
— Какие стихи?
— «Юбилейное» Маяковского, нам к экзамену надо. Есенина я уже выучила.
— Я могу вас избавить от учения стихов. Вам не надо будет учить ни Маяковского, ни Есенина, даже экзамен сдавать не придётся.
— Вы за меня всё выучите и сдадите экзамен? – удивлённо спросила Канарейкина.
— Зачем же мне это надо? – засмеялся Велиар и щёлкнул пальцами, — ваши сокурсницы все в небытие, и вам туда же дорога.
Канарейкина пропала, а Страшнакова грохнулась в обморок.
— Как мне уже здесь надоело, домой пора, — сказал Велиар и исчез навсегда. Больше его никто никогда не видел.

21 апреля.

Вот и закончился роман, и вся наша студенческая жизнь позади. Мы выдержали и прошли весь путь. Что–то мне вспомнилось в связи с этим «Евангелие от студента», стих пятый: Молись, препод, ибо придёт день, и сгинет царствие твоё, и воздастся тебе за мученья наши…
У нас у всех, спустя годы, всё хорошо, все живы – здоровы.
«Дима жил в одной комнате с Серёженькой в двушке и учился на третьем курсе, но редко появлялся в этой комнате, потому что уже два года они жили с Екатериной Ваиновой в двушке, в которой жили когда – то Сукченко с Гиблятуллиной. С Димой они всё делали вместе и всё успевали».
Сейчас мы уже живём в отдельной квартире. Дэви недавно расписался с девушкой, с которой встречался два года. А что Серёга Маронцов?
«У Сергея Маронцова с Ней всё было по – прежнему, они жили в своём вечном приюте – городе Еманжелинске, Снежане шёл уже пятый год. Она была самым счастливым человеком на свете и радостью родителей, которые посвятили ей свою юность. Семья часто прогуливалась по бульварному кольцу города, и каждый раз заходила в сквер. В этом сквере был небольшой пруд. Проходя мимо него, Снежане казалось, что оттуда на неё смотрит мужчина и махает ей рукой. Она махала в ответ, чем вызывала удивление своих родителей».
Красиво написано!
«…И воды отразят знакомое лицо,
И сердце исцелят, и успокоят нервы».